Весна в Нью-Йорке

Год спустя

Закатное солнце заливало переливающиеся разными цветами кабинки и карусели оранжевым светом, пробивалось сквозь железные опоры горок, золотило контуры башен. Май остался позади, пришел июнь с его летним звоном и жарой, а Иван даже не мог расстегнуть верхнюю пуговицу на рубашке, ведь одна его рука была занята рожками мороженого, а вторую он приложил к глазам – яркие лучи слепили, но только так он мог хоть кого-то разглядеть в толпе в этом красноватом мареве – они должны быть где-то здесь... Неужели уже ушли? - Пап! Иван обернулся на окрик – и увидел машущего рукой Колю рядом с Альфредом у одной из металлических оград. Шевельнувшееся было внутри беспокойство тут же улеглось; иногда сердце у него до сих пор было готово выпасть от тревоги после того самого случая – слишком уж памятное было место. Благо, сегодня поход в парк аттракционов был запланирован заранее, ведь всё-таки Коле исполнялось десять. Сын побежал к нему, огибая людей – Иван уже протянул один из рожков с фисташковыми шариками ему навстречу, и Коля, и так сиявший, как начищенный пятак, радостно схватил его. - Спасибо! Жалко, ты с нами на горку не пошел, там было так круто... - Чтобы все съеденные мной хот-доги выпали обратно на чью-то голову? Нет уж, я пас. Коля пожал плечами, лизнул мороженое – и бросил взгляд на Альфреда. Тот двигался к ним сквозь толпу, лучезарно улыбаясь. Парень как-то совмещал в себе умение кататься на всех крышесносных аттракционах и при этом оставлять все многочисленные съеденные бургеры внутри себя – поэтому Коля и тянул его на горку, а потом Альфред тянул Колю на другую – и так по очереди. До того как Альфред вошел в жизнь их обоих, Коля иногда просил, чтобы Иван с ним поиграл, но теперь роль веселого родителя целиком и полностью занял Альфред, и надо сказать, справлялся он с ней просто отлично – при каждом катании на роликах или поездке на пляж Коля спрашивал, поедет ли Альфред с ними, и прыгал от счастья, когда получал утвердительный ответ. Да и вообще, из школы его теперь забирал Альфред, по врачам водил тоже Альфред... Если Иван и начинал ревновать, то никогда бы не признался в этом вслух. Мороженое – апельсиновое – оказалось в руках парня быстрее, чем Иван успел среагировать. - Жара – просто капец! Ты чего себе не взял? Хочешь, дам половину моего? - Уже наелся. - А может вату пойдем поедим? – Коля с озорной надеждой взглянул на отца снизу вверх. – Мы как раз доедим мороженое, пока дойдем туда, где она продается... Иван с ухмылкой потрепал сына по волосам на макушке. - Один источник кариеса за раз, Коль. - Вот именно! Если сейчас будем обеды устраивать, то не успеем на башне прокатиться, - Альфред вмешался, легонько тыкая его локтем в плечо. – Давай кто быстрее мороженое доест? Если ты, весь следующий месяц будешь ложиться спать, когда захочешь, хоть под утро! Следующая минута была наполнена чавканьем и хрустом: Коля и Альфред с остервенением принялись поедать рожки. Иван не понимал, чего он боялся больше: того, что сын подавится, или что победит, и тогда ему придется разрешить Коле не спать до утра, а своему возлюбленному – дать по ушам; но несмотря на все усердие, с Альфредом ему было не тягаться – с его опытом поедания чего бы то ни было на скорость парень даже не обляпался. - Ничего, когда-нибудь станешь таким же мастером, как и я, если будешь упорно стараться, - Альфред опустил насмешливый взгляд на мальчика, скрестив руки на груди. - Может, ещё мороженое купим? Я тогда возьму реванш, и... - Вы, кажется, собирались на башню? – услужливо напомнил Иван, не желая разогревать ребяческий азарт – который через несколько раундов вполне мог вылиться в больные зубы. Хоть вслух он этого не сказал: обещал же, давно ещё, что поумерит своё чрезмерные хлопоты о колином здоровье. Коля вздохнул, но потом твердо кивнул – и уже через минуту, по мере того, как они приближались к башне, что раскручивала сиденья вокруг своей оси, глаза его загорелись, а походка стала пружинистой – и где-то глубоко в груди зажегся огонек радости – как же здорово было видеть Колю таким: Ивану всё ещё было трудно привыкнуть. Почти всю жизнь Коля был мрачноватым, даже угрюмым – эта угрюмость вытекала из него по капле, растворялась в воздухе весь последний год. Не то чтобы его личность повернулась на все сто восемьдесят градусов: это был всё тот же Коля, задумчивый и немного замкнутый, но нечто в нём изменилось, проросло изнутри сквозь разбитую скорлупу хмурости, нечто неуловимое – но такое светлое, такое детское... Радость не переставала литься с тех пор, как Альфред переехал к ним – и весна расцветала в душе не только у Коли. В тот памятный вечер чуть больше года назад он думал, что был готов умереть – пока Альфред не нашел Колю, не привел его, дрожащего, за руку. При виде, как отец бросился к нему, он затрясся ещё сильнее, казалось, был готов снова убежать – но замер от изумления, лишь стоило Ивану заключить его в тесные объятия. Поездка на машине домой прошла в молчании – тревога последних часов растворялась в воздухе, и лучше было ей не мешать, не сотрясать эти крупицы смятения словами – но придя в квартиру и оставив Альфреда на диване в гостиной (тот был только рад провести время в неподвижности), он продолжил разговор с Колей в его комнате. Он обещал Альфреду не кричать, не пугать ребенка, но не мог оставить произошедшее просто так. Разговор был долгим, эмоциональным – и закончился очередным объятием, когда Коля, крепко обхватив его худыми руками, всхлипывал ему в плечо, а Иван был почти готов сделать то же самое. Он был почти готов сделать это и позже, когда прижимал Альфреда к груди и шептал, что никогда не забудет того, что он сделал в тот день. Жизнь начала меняться с тех пор, медленно, но верно. Альфред стал ночевать у них почти что через день, и к величайшей радости Ивана Коля не относился к нему враждебно – скорее наоборот: всякий раз, когда Альфред объявлялся на пороге, Коля радовался его приходу, как радовался бы старшему брату, с которым всегда весело. Да и вообще связь между ними двумя возникла и окрепла на удивление быстро – Иван недоуменно (но с отрадой) наблюдал, как вместе они с одинаковым энтузиазмом играли в приставку, обливали друг друга водой из водяных пистолетов, да даже уроки делали вместе – Коля свои, а Альфред засел за подготовку к поступлению в колледж. При этом Коля не отдалялся, не закрывался от отца насовсем, найдя себе родительскую фигуру ближе по возрасту – Иван не понимал, как та трещина, заложенная между ними много-много лет назад, если не исчезла, то залечилась и заросла мягкой травой и цветами: Коля делился с ним, как прошел его день, радовался приходу пораньше с работы. Возможно, это потому что Иван пообещал, что к врачам они будут ходить теперь в два раза реже: и возросшую поначалу тревогу перекрывало чувство целостности, будто когда-то разбитые кусочки его жизни кто-то заботливо склеивал воедино. Вскоре Альфред переехал к ним насовсем – и последний кусочек сложился в лучистую, бьющую счастьем мозаику. Иван заново привыкал к этому чувству – к тому, каково это: засыпать с кем-то по ночам, обнимать и проводить рукой по волосам, глядя в сверкающие от нежности глаза, зная, что завтра он проснется с ним рядом, и так каждый день – каждый день вместе с теплом синих очей, лаской рук и ощущением золота, разлитого в воздухе, поцелуев при уходе на работу на прощание. Он впоминал первые недели их знакомства. Как лихо и по-молодецки Альфред смотрелся на мотоцикле и в баре, точно так же естественно он смотрелся в его квартире: в его спальне, в его гостиной, в его душе. Каким-то образом Альфред оказался тем, кто был ему так необходим, но он об этом даже не догадывался – однако теперь, прожив с ним несколько месяцев под одной крышей, Иван не мог представить своей жизни без него: без его смеха и улыбки, без сладких тихих вздохов наедине, без пропитавших всё вокруг бронзовых искр. Они дошли до башни – очереди под вечер стали совсем небольшими, и Альфред с Колей прошли вперед, а точнее Коля, который радостно взбежал на металлическую платформу и сел в кресло, позволяя работнику аттракциона закрепить на себе ремни безопасности и опустить специальные перекладины на плечи. Альфред же обернулся к нему – и озорство в глазах смешалось с нежностью. Он взял его за руку, чуть потянул: тепло в сердце – под стать теплу на ладони. - Точно не хочешь с нами? - Я лучше на машинках тебя сменю. Или ты уже устал? - Устал? Да я всю ночь здесь тусоваться могу, - Альфред усмехнулся, глядя Ивану прямо в глаза. Тот шагнул вперед – их лица почти соприкоснулись – и сжал его ладонь крепче. - Уверен? Мне казалось, на ночь у нас немного другие планы. Ближе к темноте за Колей должна была заехать мама его подруги, той литовской девочки – и отвезти их за город на выходные. Альфред с Иваном оставались на ночь одни впервые за много-много недель. Предвкушение вспыхнуло в синих глазах – парень ответил секундным сжатием ладони, наклонился к уху. Тихий шепот – «нет уж, такое я пропускать не собираюсь» – мазок губами по скуле – и Альфред отпустил его, радостно забежал за ограду и плюхнулся на место позади Коли – он был последним, кого ждали для запуска. Глядя на то, как два его самых любимых человека на всем белом свете поднимаются в оранжевую высь, Иван думал – чувствовал – что всё хорошо. Что в душе у него воцарился незнакомый доселе, глубокий, как море, покой. Сквозь скорлупу скепсиса и сомнений пробивалась вера, что так будет всегда, и устремление, яркое и зрелое, рожденное из глубины самой души, сделать так, чтобы это «всегда» продлилось как можно дольше. От мысли о коробочке с золотым кольцом в его барсетке сердце покалывало волнением – и искрящейся надеждой.