Маленький танатор

Тони Рэд открыл глаза пошире, чтобы не заснуть, и уставился в костёр. Палили высоко: утром на костяном кладбище было так холодно, что Тони не слушались собственные одеревенелые пальцы. Дым пах горькими травами и водой; он перебивал запах серы с дальних источников, которые в этот сезон подымались выше из-под земли и размывали почву. Часть кладбища у леса поглощало болото; туда анурай не совались. Тони грелся у костра, смотрел, как ветки и сушняк сжирает пламя, и думал о том, что этой ночью он уйдёт. Уйдёт насовсем. Как давно он этого ждал и как всё обернулось. Он не знал, предупредил ли воинов-охотников оло’эйктан, но понимал, что теперь вряд ли отвертится от навязанной компании. Чёрт! Тони внешне был спокоен, но внутри было слишком много бессильной злости, которую следовало держать при себе. Он вовремя дёрнул хвостом и убрал его вбок: детишки-анурай с визгом носились друг за другом вокруг матерей. Те сдержано шипели или прикрикивали на них — одно из двух, совсем как земные женщины: ещё бы, здесь же взрослый охотник, негоже себя вести при нём, словно неразумные котята танаторов! Тони устало прикрыл глаза и потёр их. Он ненавидел детей. Ему и своих братьев дома с горсткой хватило. Дикие детишки анурай ему их слишком напоминали, но это были отнюдь не тёплые воспоминания. Постаравшись отрешиться от звуков и запахов деревни, он считал про себя на апачском, чтобы успокоиться. Дасха’э. Это раз. Он с нетерпением ждал, когда сможет покинуть деревню анурай навсегда, потому что тогда это значило бы одно — что-то в его отвратительной жизни в шкуре синего уродца всё-таки изменится. Накэ. Это два. До того момента Тони Рэд знал: здесь его место, потому что другого ему не нашлось. Он мог бы уйти раньше и жить отшельником, но в то время знал и умел не так много, чтобы выжить в одиночку, а потом всё пошло своим чередом, вошло в колею. Тони был военным и понимал, что не справился бы без племени. Таги. Это три. Семь лет — как с куста. Словно их и не было. А до того — ещё с два десятка, которых он не помнил. Это так злило! Ди-и. Четыре. Тони нетерпеливо дёрнул жёсткой кисточкой надоевшего хвоста. Это синезадое тело с кошачьей рожей его устраивало с функциональной точки зрения, но любил-то он себя прежнего, и многое отдал бы, чтобы всё вернулось на круги своя. Ашта’и. Пять. Хотя прежде он и думал, что это не так. Кому придёт в голову скучать по носатой скуластой физиономии узкоглазого индейца, проткнутого туземскими стрелами? Но пришло же. Ему. Гостан. Шесть. Он мог бы сказать, что не помнил прошлой жизни. Мог бы убедить себя, что случившееся — всегда к лучшему. Но не хотел. Потому что всё отлично помнил и не собирался предавать в угоду новому телу и новой жизни. Гост’чэди. Семь. Тони не был на’ви и никогда им не стал бы, и, хотя нечто, что они называли Эйвой, или Всематерью, видоизменило его тело, он узнавал себя даже под этой оболочкой. Старые шрамы, оставленные годами взросления на Земле, никуда не делись. Следы боёв и тренировок, полученные на Пандоре, не исчезли. Тсе’би. Восемь. Каждый раз, как он всматривался в неясное отражение в озёрной воде, видел почти своё лицо, и если примириться с ненавистной синей кожей, можно было даже узнать себя, и свои широкие апачские скулы, и ямочки на щеках, каких не было у на’ви, и миндалевидные глаза с тяжёлыми веками, отчего все считали его надменным и холодным. Н’госта’и. Это девять. Девять. Тони всегда убирал волосы, отливавшие из черноты тёмным земным каштаном, в косу, и переплетал её кожаным шнурком, как делала ему в детстве мать. Он не помнил, как правильно, но пальцы помнили. Потом выяснил, что память — вообще штука избирательная, и всё, что он усвоил на Земле, но быстро выкинул из головы как ненужное, въелось в подкорку мозга, всплыло из подсознания. Из подсознания, принадлежавшего не только ему, но и поколениям его предков, чьи кости давно были похоронены в умирающей земле прерий. Гонэзнан. Десять. — Це’Кан! — вдруг громко позвали его, и он, узнав голос, втянул шею в плечи. — Принесла нелёгкая… — буркнул Тони и заозирался: сумеет ли улизнуть? Но было уже поздно. — Це’Кан! — голос был властным и громким. Детишки, стоило им его услышать, бросились врассыпную. — Вот ты где. Не прячься, тебя не заслонить ватагой тощих анурайских детишек. Ты слишком широкий. Это была цахик Соам. Це’Кан беспомощно посмотрел на неё и развёл руками. — Куда я убегу. Могущественная цахик везде меня найдёт. Она вышла к костру, грозно зыркнув жёлтыми выпуклыми глазами на матерей, готовящих завтрак, и те поспешили ретироваться подальше, оставив её наедине с Тони. — Что это ты сидишь возле женщин, другого места себе не нашёл? — грозно спросила она. — Пытаюсь прикинуться ветошью, — он прикрыл глаза и сложил руки на груди, словно покойник. Только губ нет-нет, но касалась лёгкая улыбка. — А, балабол. — Цахик поморщилась. — Пойдём. Нужно поговорить. — Говори здесь. — Ты боишься со мной наедине остаться? — хмыкнула цахик и внимательно поглядела на Тони. — Или хочешь, чтоб я тебя силой за ухо поволокла, как мальчишку? — Ты можешь, — сознался он. Единственная из всего племени, кого Тони слушался не по нужде и не по приказу, была именно Соам. Странно объяснить, почему. Быть может, напоминала ему земную бабушку — властную, сварливую, надменную, но такую любимую. Быть может, просто завоевала негласное уважение с первого взгляда. Цахик была матриархом племени, целителем, правительницей. Тони, который вырос в резервации, полной женщин, брошенных мужчинами, воспринимал её более чем лояльно и слушался: он чувствовал, что очень многие вопросы в племени решает именно цахик, не оло’эйктан, и то строгое великодушие, с которым она к нему отнеслась, было ему, брошенному своими и не принятому чужими, как бальзам на душу. Тони ворчал для вида, но, едва цахик развернулась, как тут же встал и пошёл за ней. Всё ещё прямая и высокая, хотя миновавшая даже возраст почтенной привлекательности, она всё ещё оставалась потусторонне красивой — как любое существо, причастное к жизненным таинствам, будь то медицина или религиозные обряды. Цахик имела отношение и к тому, и к другому. В её чёрных прямых волосах белели осколки животных костей; высокий ошейник-ожерелье опутывал длинную тонкую шею, скрывая морщины и признаки увядания. Глаза у цахик ещё семь лет назад были яркими, теперь же выцветали, но, вглядываясь в них, Тони видел молодую, смелую решимость. Соам душой была куда сильнее своего тела, и он чертовски уважал её за это. — Куда мы идём? — хмуро спросил он, на ходу здороваясь с одним из охотников и пожимая ему запястье. — Это не дорога к твоей хижине. — Ты слишком любопытен, Це’Кан, — проворчала Соам. — Среди анурай любопытство считается невежественностью. Или ты забыл? — Ты не ответила на вопрос, — парировал он. — Куда ты меня ведёшь, Соам? На кладбище? Хочешь наконец-то прикончить и похоронить, пока никто не видит? — Не надоедай, Це’Кан. — Значит, я прав? — Может быть. Но от тебя так просто не избавиться: я раньше пыталась, не вышло. Оба с улыбками взглянули друг на друга, будто бы вспомнив что-то известное им одним, и Це’Кан смолк. Он шёл за цахик, долго шёл. Они миновали один из охранных постов, прошли горячие источники, и наконец она привела его на пепелище, к торчавшим из земли огромным рёбрам неведомого ему гигантского зверя, некогда нашедшего упокоение на кладбище. Ца’хик села первой на холодную землю. Це’Кан сел напротив прямо на камни. — Ты прежде здесь не был, — утвердительно сказала ца’хик. — Да. Может, только издалека смотрел. — В это место нельзя приходить никому из анурай. Это мёртвая земля. Поэтому ты здесь и не бывал: воинов сюда не пускают, только ца’хик, жрецов и ведомых Эйвой. Но сегодня я решила сделать для тебя исключение. Це’Кан прищурился, внимательно глядя на Соам. Он плохо понимал, чего она от него хочет. — Расскажи мне свою историю, — вдруг произнесла Соам, пытливо взглянув ему в глаза. — Но расскажи честно, ничего не утаивая. — Мне что-то не хочется, — холодно ответил Тони. — Но зато хочется мне. И это нужно нам обоим. Расскажи, — Соам сощурилась. — А я взамен этого поведаю тебе то, что мне рассказали минералы. То, что никто больше тебе не расскажет. Тони Рэд. Ца’хик вскочила на ноги так легко, точно была совсем молоденькой девушкой, и с места сорвалась бегом, исчезая в тумане среди огромных костей. Поражённый услышанным, Тони поднялся, от странного волнения не чувствуя собственного тела, и устремился вслед за Соам. — Подожди! Сколько лет он не слышал этого имени? Сколько лет ни одни губы, ни один язык не произносили его? Тони почти потерял себя, почти утратил — а сейчас вмиг нашёл, и ему показалось, что ца’хик знает куда больше, чем говорит. Возможно, она знает всё, и сможет ответить на некоторые его вопросы до того, как он покинет племя. Её нигде не было. Быстрая и ловкая, она была тень тени — и Тони, как ни выглядывал её в тумане, не мог заметить ничего. Но он вслушивался и был внимателен. Он был плохой на’ви, но хороший апачи, и умел читать следы и думать наперёд. Скользя между рёбер, подымавшихся из чёрной земли, он следовал за тем, что было заметно его острому зрению: по легчайшим изменениям структуры почвы, как если бы той коснулась чья-то нога, даже не оставив отпечатков, он видел, куда пошла Соам. Тони шёл всё дальше, углубляясь в мёртвые земли. Воздух здесь, раздражающе густой и разреженный, пах серой и сырой глиной, водой и паром. Пар этот, тёплый и затрудняющий дыхание, исходил от самого грунта, по которому легко и бесшумно ступал Це’Кан. — Ты видел сны и говорил в них с мертвецами, — произнесла Соам, пройдя сзади него и коснувшись кончиками пальцев плеч. Провела от одного к другому, скользнув по загривку, и Це’Кан не заметил, что она оставила на его коже белый след от пепла. — Откуда ты знаешь? — хмуро спросил Тони и обернулся, но Соам уже растворилась в клубах пара. Земля здесь изрыгала его, точно огнедышащий ящер. Це’Кан догадался, что они находятся совсем неподалёку от вулканических земель, куда анурай старались не соваться. — Я много чего знаю о тебе. Со мной говорили камни. Идём, — позвала Соам, и Це’Кан пошёл на голос. — Камни с ней говорили, — тихо сказал он себе под нос и, набычившись, сердито поглядел по сторонам. — Ну да, кто ещё мог бы обо мне распространиться. Только булыжники. — Будь уважителен, Це’Кан, — с усмешкой сказала Соам, появившись за его левым плечом, и мягко обняла за талию. — Камни всё слышат и помнят. Думаешь, на Земле твоё племя так не думало? Тони вздрогнул. Он резко вырвался из рук Соам и круто развернулся к ней, но за спиной её уже не было. Зато она ласково стукнула его по плечу и рассмеялась — совсем молодо, совсем незнакомо. Тони вскинул подбородок. — Прекрати играть со мной. Я уже впечатлён твоими колдовскими способностями, хватит. — Не хватит. Ты, человек с земли в обличье на’ви, демон, ходящий под светом дневного светила, брат танатора, сын Эйвы, живой мертвец. Ты нежданно пришёл на наши земли и теперь уходишь. Она выступила прямо перед ним, и они встретились лицом к лицу. Высокая и статная, и всё ещё прекрасная, она коснулась его щеки ладонью и задержала прикосновение. Тони в замешательстве окинул её долгим взглядом. Первое, что пришло ему в голову, он и спросил: — И давно ты об этом знала? — Я видела это с первого же дня, как мои дети привели тебя в племя, — мягко сказала она. — И пусть Эйва покарает меня, если я лгу, но теперь мне жаль, что судьба разводит наши жизни по разным путям. Ты всегда мне нравился, rey kerusey. Повисло долгое молчание. Тони показалось, что он и она застыли в небытие, в индейском мире между жизнью и смертью, похожем на то, что христиане называют чистилищем, а его племя — Великим Нигде. Здесь, в белёсых клубах пара и тумана, подымавшегося от сырых топей и болот, где влага и холодный фронт сталкивались с огненной землёй и жаром вулканов, он решил быть хоть толику искренним, потому что понял: Соам прощалась с ним. И он мог сказать то, что думал, и облегчить душу. Он знал, что уйдёт из племени и больше никогда не увидит никого из анурай в живых, потому что при столкновении с небесными людьми все они обречены на смерть. — Ты тоже всегда нравилась мне, ца’хик. — Я знаю. — Совсем по-матерински она разгладила его волосы широкой ладонью. Её узкие губы дрогнули, словно Соам силилась сдержать слёзы. В больших и не по-старчески живых глазах сверкала влага. — Есть существа, которые мне близки по духу так, словно они являются частью меня. Знакомо ли тебе это, То’ни? — Нет. Он не поморщился, когда она произнесла его земное имя на свой лад. Ца’хик покачала головой. — Тебе это будет знакомо. Впереди тебя ожидают непростые решения и нелёгкий путь. Ты повидаешь много земель. Не единожды дневное светило коснётся твоей головы, прежде, чем ты сумеешь найти свой дом и своё племя. А до того береги тех, кто будет рядом. — Я уйду один, — прямо сказал Тони и упрямо выпрямился. — Я так решил. Оло’эйктан просил забрать с собой Цэ-Сэ и Тиу’пи. Но я не хочу этого делать. — Мальчишка так спесив, — Соам покачала головой. — Но у него ясный ум. А у Цэ-Сэ — сильное сердце. — Вот именно. Они справятся без меня. Я же хочу уйти в одиночку. — Ты не понял, — вскинула надбровные дуги Соам. — Не ты нужен им, То’ни. Это они нужны тебе. Вспоминай. Вспоминай ночи, в которые мертвецы учили тебя всему, что ты теперь знаешь. Вспоминай ночи со старыми вождями на’ви. Вспоминай, как в том долгом сне двадцать циклов кряду они приходили к тебе, все вместе, и ты жил в племени, словно их сын. Вспомнил ли ты? По плечам и спине Тони пробежал холод. Ему стало зябко. Знакомые, ставшие болезненно родными за столько лет беспробудной дрёмы лица его учителей встали перед глазами. Они были ему так же дороги, как семья с Земли: абсолютно никакой разницы. Попробуй не свыкнись с теми, с кем жил и говорил двадцать лет, пусть даже это был только твой дух, а тело спало в крепких костяных объятиях танатора. — Я никогда и не забывал, — глухо ответил он, почувствовав тонкое прикосновение хвоста Соам к своему бедру. — Хорошо. Тогда доверься мне, им и духам Пандоры, которые поведут тебя путями предков. Доверься тем, кто давно был убит на твоей Земле, и кто жил в тебе и пришёл сюда вместе с тобой. — Что ты имеешь в виду? Соам улыбнулась, обнажив жёлтые клыки. В глазах её блеснуло что-то, что Тони было до странного знакомо — белый свет, который он видел десять лет кряду возле зрачков тех, кого Эйва отвела под свою призрачную сень. — Твои предки — с тобой, — медленно сказала она и коснулась его груди ладонью. — Твои предки — в тебе. А теперь с тобой ещё и я. Навсегда, То’ни. Крепко, почти интимно обвив хвостом его мускулистую ляжку поверх ноговицы, Соам сняла с груди тонкий шнурок со старым резцом, который принадлежал неведомому Тони зверю. Сколько раз он видел Соам, столько раз он видел и это украшение. Она медленно повязала зуб на шею Тони: шнурок оказалась для него коротковат. На впалой груди ца’хик он висел, а у Тони туго обхватывал местечко под кадыком. Ца’хик приблизилась к нему так близко, словно хотела поцеловать. Тони не смел отшатнуться. — Иди на запад, — прошептала она. — Возьми с собой тех, кто тебя об этом попросит. Не бойся идти за стурмбистами: слушай голоса мёртвых. Они живут в тебе. Они никогда не обманывают. Тони молчал. Он не нашёлся, что сказать, но запомнил слова ца’хик, скользя взглядом по её лицу и стараясь запечатлеть его в собственном уме — каждую черту, каждую морщинку. Отчего-то сердце в его груди болезненно сжалось, точно его стиснули рукой. — А теперь беги, — вдруг сказала Соам. — Беги через огненные земли к дальней кромке леса, там тебя уже ждут мои внуки. Тебе стоит поспешить, То’ни. Потому что ты ошибся. Она наклонилась и вдруг, откуда-то из тумана, взяла его охотничий мешок из кожи стурмбиста. Тони расширил глаза. — Откуда ты… — Беги, Hi’i palulukan, и не оборачивайся. Ты покидаешь земли мертвецов: такова твоя непростая судьба — видеть много смертей, и многие из них пережить, — она тяжело усмехнулась. — Тебе, живому, больше нет места среди нас. Потому что небесные люди уже пришли, чтобы сеять гроздья гнева в эту землю.