Маленький танатор

Нетейаму снились кошмары. Это случалось всё чаще после того, как он перешёл смертный порог и побывал за пределами сущего, под сенью Эйвы — а потом вернулся. Всё, что случилось несколько лет назад, могло бы стать непоправимой бедой для семейства Салли, но, к счастью, обошлось. Когда его грудь прошило несколько выстрелов с тонущего S76 «Морской дракон», Нетейам задыхался в солёной воде и истекал кровью… только в реальном мире. В мире, где он мог коснуться благостей Эйвы и уйти с ней в вечные чертоги, он видел огромное Дерево Дома, всё осенённое мягким белым светом, и землю, непорочную и благоухающую ароматами девственного леса. А вокруг Дерева, пронзающего тронутые рассветной розовой краской облака — тёмную волну на’ви, поклоняющихся своей святыне, стоя на коленях. Они пели похоронную песню. Теперь Нетейам часто видел страшные сны. Тот, кто почитал и поклонялся Эйве целую жизнь, вдруг устрашился её — каково это? Он не понимал, но боялся; он засыпал с тяжестью на сердце и просыпался в поту, с дрожащими руками. Нетейам во снах путешествовал среди мертвецов, однако теперь дрожал всем телом, прячась за стеной плетёной маруи, когда один из тех мертвецов, чьи лица он так хорошо помнил из своих снов, он видел здесь, живым. В маруи цахик его внесли на руках. В племени было шумно; другие меткайина переговаривались о том, как небесный корабль упал в море, и трое пришельцев с материка едва не утонули вместе с ним. Кем они были? Как оказались на человеческом катере? От чего бежали? Подняв взгляд на Ло’ака, который тащил бессознательного чужака вместе с Аонунгом, Нетейам пытался понять, как так вышло, что на’ви из кошмаров нашёл его здесь. На Пандоре был час затмения. По морской глади бежала серебряная дорожка от газового гиганта Полифема, чьим спутником была родная планета Нетейама. Вдали, в набегавшем прибое, плескались илу. Аонунг и Нетейам были на вахте и стерегли чужака; еще двое из меткайина охраняли молодых спасённых в маруи на другом конце деревни. Аонунг злился. Он хотел этот вечер провести с друзьями, а вынужден был остаться здесь. Нетейам внешне казался спокоен, пока в душе его ворочался страх. Склоняя голову на грудь всё ниже, он кемарил. Затем пробуждался, встряхиваясь, как кистепёрая рыба, и, точно так же, как она, расставляя острые иглы для самозащиты, осматривался во тьме — не притаился ли кто из его сна здесь, в яви? Усталость брала своё. Нетейам задрёмывал. В пальцах он перебирал бусины от песенной нити, которую только начал собирать для себя — свою собственную, решив составить её совсем недавно просто так, не потому, что он продолжал истово верить в доброту Эйвы. Скорее, эта нить должна была стать для него амулетом. Тем, который защитит от неё. И, запнувшись на крупной бусине, Нетейам уснул. … Он помнил этого на’ви с бледными глазами, хорошо помнил: тот присутствовал во время похоронной песни. Он стоял под сенью Древа и ничего не пел; только смотрел на тех, кто отвешивал поклон за поклоном в своей отчаянной молитве, взывающей к Эйве. Возле него были и другие, те, кого Нетейам также не знал. На’ви, мёртвые и окружившие Эйву, которая пульсировала мерным жизненным током, отдавая волнами свет от своих корней под самую землю, монотонно пели, и Нетейам, снова и снова слушавший их ужасную молитву, вдруг понял, что они не издавали ни одного слова — только монотонно стонали, не разжимая губ. Один из мертвецов с пробитой грудью, весь в крови, подошёл к незнакомцу. Его отвели сквозь ряды согбенных на’ви туда, под белую крону, окутанную ярким светом, и он также, как Нетейам, был ослеплён страшным белым сиянием Эйвы, шепчущей о том, что никакое создание не может умереть здесь, пока она не призовёт его под свою благостную сень. Нетейам всматривался в его лицо, но на него ложились резные, острые тени от ветвей великого Древа, и выражения разглядеть было невозможно. Нетейам видел: незнакомец вздрогнул всем телом и вдруг упал на колени. А потом, сопротивляясь, отвесил свой первый, с трудом осиленный поклон… — О чём задумался? Нетейам открыл глаза и проснулся, в растерянности выхватывая из темнот длинную тень. Это был Ло’ак. Он прошёл мимо брата и легонько толкнул его кулаком в плечо: дружески, ласково, с запалом истинно как у всех Салли беззлобным. Нетейам отмахнулся от него: он еще витал между сном и явью после дремоты, в которую окунулся как в душный морок, без собственной воли и желания. Он спал только по необходимости — и больше никогда не молился. — Чего тебе надо? — Ничего. Просто так, потрепаться пришёл. — Ло’ак уселся рядом, откинул назад косу. — Опять кошмары? — Ты же знаешь. — Откуда бы? Ты о них толком не рассказываешь, — спокойно ответил брат. — Так, обмолвишься только если. — Не лезь ко мне в голову, — посоветовал Нетейам и зевнул. — Поверь, нам и наяву ужасов хватает. Ты слышал, что говорил отец про клан анурай? — Что их всех — световой бомбой, да? Слышал. — Ло’ак помрачнел, опустил ноги в воду, поболтал ими там, взбалтывая белую пену возле ступней. — Знаешь, мы можем об этом не говорить, как не говорят отец и Тоновари, но, по правде говоря, проблему мы так не решим. Они же прилетят и сюда, если им вздумается. Ничто их не остановит. — Почему тогда не летят до сих пор? — Ну, подумай хорошенько, — печально оскалился Ло’ак. — Их интересует материк: там однозначно есть чем поживиться, там больше полезных ископаемых, металлов, элементарно — земли. С нами они расквитаются немного погодя, пока не расчешут, как гребёнкой, остальные племена. Те, которые занимают такие нужные им территории. — Говоришь как отец. — Вот уж не знаю, комплимент ли это, — закатил глаза Ло’ак. — Послушай, вожди прости боятся признать: нам придётся вступать в бой, рано или поздно. Это даже не то чтобы вопрос выбора. Чистая необходимость. Простой логический расклад. — Ох нет, папа этого не выдержит, — отвесил шуточку Нетейам, — бежать будет ведь больше некуда. — Он так-то ради нас сбежал, — заметил Ло’ак, и оба, он и Нетейам, посерьезнели. — Вообще, он был прав. Что толку муравью выступать против сапога, желающего разрушить его муравейник? Нормальный муравей соберёт свои пожитки и семейку и сделает оттуда ноги. — Ты, по ходу, совершенно не представляешь, как устроены муравейники, — рассмеялся Нетейам и в отместку пихнул брата плечом. — Пускай Кири тебе обо всём расскажет. Так сказать, просветит перед тсахейлу. А то ты даже не сообразишь, что там делать с Циреей, и меня рядом не будет — помочь некому… — Иди ты! Шипя и порыкивая, молодые воины на’ви баловались, словно дети, сцепившись в шуточной схватке. Повозившись и заломив Ло’аку руку, Нетейам получил увесистый пинок под хвост — и оба нашли себя достаточно отмщёнными, чтобы снова усесться рядом, не переставая друг на друга ворчать. Небо скоро прояснится; затмение спадёт. Колдовская ночь на Пандоре уступит место мягкому дню, который быстро разжарит маревом здешнего светила землю, и всё вернётся на круги своя. Братья, притихнув и наблюдая за волнами и морем, тлеющим зеленоватыми искорками на глубине, когда воды его бились о деревянные подпорки пандусов, кажется, выбросили мысли об озорстве; это они оставили за плечами, предаваясь лишь изредка невинным забавам, и то в компании друг друга, словно забывая о своих новых статусах и обязанностях. Нетейам тихо спросил: — Ты готов к тсахейлу? Ло’ак, вздохнув, снова опустил ноги в воду, взбалтывая её лёгким пинком. — Не знаю. Но Цирея ждёт меня, и всё, чего я хочу — быть с ней. Это было честно. Нетейам, увы, не мог дать Ло’аку хорошего братского совета, хотя и был старше. Тогда, семь лет назад, он словно бы умер: осталась только внешняя оболочка, растущее тело. Внутри же Нетейам был тем же растерянным юношей на пороге смерти, как в то злосчастное затмение. Ца’хик говорила, это из-за снов: сны влекли его обратно в прошлое, не давали двигаться дальше. Нетейам не смотрел на женщин вокруг себя, хотя были те, кто засматривался на него; выполняя отцовские поручения и приказы оло’эйктана, он стремился быть полезным племени, но не знал, чего хочет от будущего — и жил одним долгим пандорским днём, от одного затмения до другого, потому что душа его всё ещё оставалась там. Среди мертвецов. Он задумчиво поднял взгляд к маруи ца’хик, где спал спасённый Ло’аком чужак. — Ты знаешь, как его зовут? — прищурившись, спросил он. — Отец пока не говорил со мной, — сказал Ло’ак, — но он знает. А что? — Нет, пустяк. Просто он… — Нетейам запнулся, и брат с усмешкой сделал жест. Продолжай. — Просто он показался мне знакомым. — Откуда бы? — Понятия не имею. Ох, это неважно! — Нетейам раздражённо запустил пальцы в волосы. — В такие затмения меня одолевают глупые мысли, и разговоры выходят глупыми. Шёл бы ты спать. — Неохота. — Но в опровержение собственных слов, Ло’ак тут же широко зевнул. Нетейам ухмыльнулся. — Кстати, а ты не видел здесь Тук? В маруи её нет. — Опять ускользнула куда-то? — Нетейам поджал губы, качая головой. — Эта девчонка — бедовая: она как все мы в её возрасте, только в одном флаконе. — Что означает — сущий ужас. За ней глаз да глаз. — Если отец узнает, что она опять не ночевала в маруи, ей точно не миновать взбучки. — Ничего, — успокоил брата Ло’ак, — всех нас в детстве наказывали, кроме малышки Тук, так что отец накрутит ей хвост по делу, если, конечно, поймает. — Хотел бы я знать, куда она убегает, — задумчиво произнёс Нетейам. — И зачем.

‘``

Тук любила плавать ночью. Здесь, в Восточном море, среди рифов, жизнь никогда не замирала. Во время затмения подводный мир становился краше и богаче, и влёк Тук пуще прежнего — так что, набрав воздуха в лёгкие и погрузившись на небольшую глубину, она любовалась всем, чем так щедро Эйва одарила здешние воды. Морские анемоны и рифовые цветки, мягко опадая в тёмной воде, светились изнутри, как и каждый крохотный живой организм — и как сама Тук. Кожа её, фосфоресцируя во сне, сотворила из обычной пандорской девчонки, только-только оформившейся в девушку, подводного призрака — маленькую рыбку, нырявшую между скал и гротов. Она умела делать это не хуже меткайина: помогли годы тренировок и юный пластичный организм, подстроившийся под водную стихию. Пускай у неё не было такого же амфибийного удобного хвоста, по-рыбьи плоского и широкого, как у Циреи, и перепонок между пальцев, пускай глаза её не были прикрыты прозрачным третьим веком, но она приноровилась и сумела делать то же, что они. И не хуже, чем они. Тук скользила во мгле, вся переливаясь белым светом. Над ней проплыла стая величественных огромных скатов, лениво и мерно взмахивавших кончиками своих широких крыльев. Внизу, в чёрной бездне, в бледном сиянии собственных гладких тел кружили здешние акулы. Тук изучила рельеф этого дна и местные воды; если прежде рифы казались ей хаотичным и непонятным, но прекрасным миром, теперь она знала, что у их обитателей были свои «этажи» сосуществования и охоты, и некоторые пределы и границы лучше не нарушать. Проплывая над акулами и под скатами, она окунулась в суетливый, не стихающий даже при затмении мир рыбок, медуз, крохотных кальмаров и осьминожек, анемонов и актиний, блистающих раковинами рачков и устриц. Всё, всё здесь — великолепное, мерцающее, перламутровое, волшебное — занимало пытливый, жадный до красоты ум Тук, которая была так молода и так сильно хотела чувствовать эту жизнь каждой клеточкой, словно подспудно ощущала, что всё, от сказочного подводного мира до деревни меткайина и даже собственного тела, в любой момент могут бросить в горнило войны. Конечно, она не думала об этом именно так, такими мыслями и словами, однако в вольном морском воздухе деревни меткайина что-то зрело и оформлялось. Это было страшное беспокойство в глазах взрослых. Война звучала в этих местах шёпотом: у неё был вкус семейных ужинов, за которыми родители беспокойно делились последними тревожными новостями. Она ещё не пришла в эти деревни, но уже коснулась всех и каждого, и Тук, стремясь насытиться своей юностью, брала от неё всё, что предлагали, сама того не понимая. Ведь времени у неё осталось так мало. Она выросла чрезвычайно похожей на свою мать чертами лица и сложением, но что-то — озорной ли блеск в глазах, улыбка ли, или, может, ямочки на щеках и несколько небрежный, не столь утончённый, как у Нейтири, вид, были от отца. Обласканное дитя обоих родителей, она выросла немножко брошенной и слишком залюбленной. Мать полагала, что ей уже давно пора стать охотницей. Отец пестовал в ней дитя: успеет ещё вырасти и взвалить на себя ношу взрослой на’ви. Тук выпустила цепочку маленьких прозрачных пузырей изо рта и стремительно всплыла на поверхность, извиваясь всем телом. Из воды совсем бесшумно показалась её тёмная макушка, затем — мерцающие жёлтые глаза. Схватив губами воздух, она проплыла вдоль рифа и направилась к деревне, желая как можно незаметнее вернуться домой перед рассветом. Вот вдали показался знакомый пандус, на нём — родной маруи, в котором она выросла. Тук, осторожно подтянувшись на руках и не желая издать ни звука, взглянула в тёмный вход хижины. Там, прикрывшись общим покрывалом, в объятиях друг друга спали отец и мать. Братьев внутри не было, однако их считали достаточно взрослыми, чтобы отпускать куда вздумается и когда вздумается. Тук находила это справедливым, но лично для себя — очень обидным обстоятельством. Вздохнув, она легонько отжала волосы, убранные во множество мелких косичек, и, вскарабкавшись на пандус, скользнула к маруи, к маленькому окошку возле собственной лежанки, подпёртому палкой. — Так-так-так, — тихо сказала Кири, очутившаяся сбоку. Тук едва не подпрыгнула от неожиданности. — И что же это, ночь — а ты по-прежнему в воде? Ныряла, где риф? — Не говори папе, — взмолилась Тук, сделав умильно грустный взгляд, который всегда выручал её в самые трудные минуты, вроде этих. — Почему бы нет? Он же запретил тебе купаться ночью, — улыбнулась Кири, отлипнув от стены маруи — бесшумная, лёгкая, тонкая, она сама была как вода. — Представляешь, как он взбесится, когда узнает? — Ну Кири! — Тук ещё жалостливее насупилась. Та лишь зловредно рассмеялась, однако тут же поворошила косички на макушке Туктерей, пройдя мимо. — В другой раз попадёшься уже не мне, и тогда он тебя накажет. Тук вздохнула, сев на пандус. Кири устроилась рядом. Теперь, когда старшая сестра была с ней, было и оправдание, отчего она не спит. Тук прислонилась щекой к плече Кири, задумчиво сказав: — Я хочу, чтобы он позволил мне пройти икнимайя. До конца. Кири вскинула надбровные дуги. Что это она удумала, её непоседливая малышка Тук? Икнимайя? — Ты считаешь, что выросла достаточно, чтобы пройти посвящение? — А ты считаешь, нет? — улыбнулась Тук. — Я уже справилась с первой ступенью, отдала Цирее жемчужины. Я готова стать охотницей клана, готова вырезать себе копьё, оседлать цурака. — А ещё ты готова работать на благо племени вместо того, чтобы бить баклуши и крутить хвосты илу, — подхватила Кири, и Тук стыдливо съёжилась, прижав уши к голове, а хвостом обвив лодыжку. — И готова ловить рыб сетью, и плавать за устрицами, как это делают все молодые ныряльщицы — но не когда захочешь, по настроению, а каждый день. И готова отселиться от отца и матери, построить свою маруи, найти себе мужчину… — Ты загадываешь слишком далеко, — проворчала Тук. — Пока что я просто мечтаю до конца пройти икнимайя. — Отец назавтра же отзовёт тебя из обряда, — равнодушно сказала Кири. — Ты сама знаешь, как он с ума сходил из-за этих чужаков. Время неспокойное, Тук. Он считает, ты недостаточно выросла. — Я так не думаю, — возразила Туктерей. — Мои подруги… почти все прошли посвящение. — Некоторые будут ждать следующего сезона, — не уступала Кири. — Не торопись так рано повзрослеть, ты не вернёшь обратно детство! — А может, я и не хочу! — Тук всплеснула руками и с юношеской горячностью в глазах уставилась на небо, на приоткрывшуюся кромку пылающего светила. — Может, я действительно готова стать взрослой — и доказать всё это каждому из вас! — Посмотрим, — добродушно сказала Кири, прекрасно зная, что во взрослой жизни нет ничего любопытного или увлекательного, и только лишь флёр новизны заставляет Тук страстно хотеть икнимайя. — Знаешь, когда я была в твоём… Внезапно тишину над деревней меткайина — и её слова — прервал чей-то окрик. Кири моментально оказалась на ногах, Тук вскочила следом. По пандусу к маруи Салли спешила долговязая тень. Кири совершенно не удивилась, узнав в ней Ло’ака. — Кири? Как хорошо, что ты не спишь, — спохватился он, — а я торопился за ца’хик. — Что стряслось? — Дуй к ней в рабочую хижину, — быстро сказал Ло’ак, — я поспешу за помощью. Чужаку плохо. Очень плохо. Он задыхается. Кири поймала эти слова уже на бегу: коса так и взметнулась из-под её клочковатых, коротко обрезанных волос, перетянутых тесьмой. Тук, спохватившись, бросилась следом. Ло’ак не остановил её: на это не было времени. Ему нужно успеть к ца’хик Ронал, и сначала та будет очень недовольна, что он её разбудил. Кири вихрем пронеслась по сетчатой дорожке, натянутой между маруи, к нужной хижине. В ночи крапинки на её теле слабо светились; прикрытая своей короткой туникой, она, старше Тук на несколько лет, была похожа скорее на небрежного мальчишку, несмотря на красивое тело, прятавшееся под этими лохмотьями. Тук бежала за ней, мокрая одежда липла к рукам, ногам и спине. Вместе сёстры влетели в маруи ца’хик, где уже собрались Нетейам и Аонунг, оставшиеся нынче дежурить на постах. Они растерянно стояли над чужаком, Це’Каном, который, перевернувшись на бок, весь в поту и бледный, едва находил в себе силы для нового вздоха. Кири велела обоим мужчинам выйти и на всякий случай попросила Нетейама принести миску с пресной водой, а Аонунга — поторопить Ронал. Быть может, им понадобится её помощь. Тук мялась у входа, глядя на на’ви, разметавшегося на своей циновке. Вид его ужасал: он рвался вперёд, пытаясь встать, но не в силах был этого сделать; упираясь локтем в пол, пробовал сесть — и тут же падал на бок, издав стон от сильной боли; всё это время он смотрел в пустоту широко раскрытыми глазами, на губах его запеклась яркая кровь; он хватался рукой себе за грудь, словно пытался, скрючив пальцы, разорвать плоть и дотянуться до сердца, вытягиваясь струной в агонизирующем приступе. Тук испуганно отступила назад, чтобы выйти из маруи вместе с Аонунгом, но Кири резко сказала: — А ты стой на месте. Поможешь мне. Придержи ему голову, быстро! Тук боялась даже притрагиваться к нему: она слишком напугалась его странной дрожи, напряжённого, абсолютно мокрого тела, страшно выпученных глаз. Остолбенев, она не заставила себя сделать и шагу, пока Кири не рявкнула: — Туктерей! Кири знала, что нужно делать: она приказывала, Тук исполняла. Спохватившись от окрика, Тук села на колени, уложив на них голову Це’Кана и придерживая его таким образом, чтобы он не заломил её назад и никоим образом не навредил себе. Он впился пальцами в грудь ещё сильнее и шевельнул ужасно бледными губами, что-то бесшумно шепнув, но Тук не разобрала ни слова. Кири беспокойно начала осмотр. — Бледность покровов… холодный пот… боль в груди… здесь болит? Сильно бьется сердце? Он едва кивнул. Кири быстро ощупала его конечности, пальпировала грудную клетку. В этот момент раненый на’ви, издав долгий сип, закатил глаза и обмяк у Тук в руках. Она лишь вскрикнула. — Липкий пот, холодные конечности… обморок. Он потерял сознание; я… подождите… Тук, посади его, живо! Осторожно подхватив Це’Кана под грудь, вдвоем они с трудом, но сделали это. Тук привалилась спиной к опорному столбу маруи, крепко обняв бесчувственного на’ви и удерживая его полулежащим. Он был тяжёл и тяжело же уронил затылок ей на плечо. Фиксируя его бёдра и талию коленями, Тук пыталась помочь Кири, прислонившейся к груди Це’Кана ухом: — И чтобы ни шевеления, ни звука, — велела она: Тук кивнула. — Я слушаю, что с ним. Ну! Прошло не меньше долгой минуты. Лицо Кири было всё более хмурым и обеспокоенным. Прижимаясь ухом то к одной части груди, то к другой, и возвращаясь в прежнее место, она поджала пальцы правой руки, легонько простукивая грудную клетку и вслушиваясь в звуки. Там, где они были более тупыми, Кири останавливалась дольше. — У него внутреннее кровотечение, — сказала она. — Возможно, кровь скопилась между лёгочными мешками… Оттого ему казалось, что болит сердце. Ему тяжко дышать. — Кири, ты знаешь, что делать? — Посади его выше, ну! Держи его. Он дышал с одышкой, из-за бессознательности казался ещё тяжелее прежнего. В маруи вбежал Нетейам. Кири велела: — Намочи тряпку в холодной воде, сделаем компресс: быстро! — Ца’хик уже спешит, — бросил Нетейам и выскочил наружу. Мокрую холодную тряпку, сложенную вчетверо, Кири вручила Тук: — Держи у него на груди. Ему нужно охладить место поражения. Тук исполнила, пусть руки ее и дрожали, и вздрогнула, когда чужак вдруг сомкнул ладонь на её лодыжке, сжав так крепко, что кость пронзила острая боль. — Кири, он меня схватил. — Да он даже без сознания, — огрызнулась та, потерев лоб. — Боже. Норм учил меня, что в этих случаях нужно дренировать… Дренировать плевральную полость. Тук выпучилась на Кири не хуже Це’Кана, пялившегося в пустоту минутой раньше. — Нужен острый чистый нож. Нетейам. Нетейам! Молодой мужчина заглянул в маруи; Кири вовсю распоряжалась: — Прокали нож. Оставь воду, бинты, неси травы, те, что чистят кровь. Нет, это мы сделаем сами, с ца’хик… где же она… — Это всё? — встревоженно спросил он. В этот момент Це’Кан поднял голову, дёрнулся, подался вперёд, желая сесть выше и кашляя. — Держи его, Тук, пусть не двигается. — Ладно, — процедила та и крепче вжала его в себя, положив ладонь на ледяной лоб Це’Кана и силой опустив его голову обратно себе на плечо. Совсем как цураку, рвущемуся на волю из кожаных ремней, она зашептала в кожу, прислонившись к виску губами. — Тихо, тихо. Успокойся и не шевелись, здоровяк. — Он возился, пришлось стиснуть его ногами, скрестив их в лодыжках у него на бёдрах. Он был для Тук слишком большим и массивным, и они с Кири знали, что долго держать его она не сможет. — Вот так, да; не шевелись. Он приходил в сознание, но не до конца. То открывал глаза, то закрывал их. То проваливался в морок, то пытался встать. Кири велела Нетейаму принести её чемоданчик; когда-то Норм снабдил её некоторыми предметами первой — и не только — помощи, и учитывая, сколько дерьмовых травм она перевидала за эти семь лет, содержимое могло ей понадобиться. Но дважды ей приходилось это делать: сломанные рёбра были частым явлением в этом неугомонном племени, как и разбитые головы. Кири поджала губы. Оставалось надеяться на собственное знание медицины: не зря она училась у Норма и Мэдисон Каллахан, хирурга на научной станции, пять лет. Ну как же они пропустили гемоторакс… Нетейам обернулся быстро, Ронал была с ним. — Что у вас? — деловито спросила она и тут же вспыхнула. — А она что здесь делает? — Помогает, — вместо Тук, ответила Кири, спешно объяснив ца’хик, что происходит с раненым. В маруи торопливо вбежали Джейк и Нейтири. — Вот же чёрт! Я смотрю, все не спят, кроме нас, — возмутился Джейк. — Пап, вот не сейчас, — огрызнулась Кири. — Выйдите все лишние, кто не имеет никакого отношения к лечению. — Тук, на выход. — Пусть держит! Мы не можем его постоянно двигать, — вспыхнула Кири. — Но операция продлится быстро, это я обещаю. — И ты всё сумеешь? — забеспокоилась Нейтири. Вместо ответа Кири извлекла из серебристого чемоданчика хирургический набор, нашла резиновую тонкую трубку, троакар и компактный насос. — Я уже это делала, — успокоила она себя. Ца’хик Ронал лишь тяжело вздохнула. — Я справлюсь. Справлюсь. — Будто есть выход, — пробормотал Джейк, но женщины метнули в него острые взгляды, и он поспешил покинуть хижину. Тук побелела почти как Це’Кан, когда ей велели сесть выше и посадить его. — Прижми к себе как можно крепче, — велела Кири; Ронал, разжав ему челюсти, втиснула под язык листья местной водоросли, действовавшей на всё тело как мощный обезболивающий препарат. — Сейчас он не дёрнется: он не чувствует даже своих рук. Но той руки, что стиснула как в капкане лодыжку Тук, он так и не разжал. С огромным трудом и с помощью Нейтири подтянув Це’Кана к себе, Тук посадила его так, что голову он немедленно уронил бы себе на грудь, не придержи её Тук под челюстью. Нейтири с сочувствием покачала головой и осторожно разомкнула его пальцы, убрав их с ноги дочери. Тук лишь вздохнула: — Спасибо. — Обтирай его холодной тряпкой. Мам, отойди: ему нужен воздух. Я начну, — под конец фразы голос Кири сорвался, но она хорошо помнила всё, чему учил её Норм, и приступила к делу. И хотя в маруи не было привычного ей хирургического стола и необходимых стерильных условий, но она знала: справиться необходимо, потому что выхода нет.