Маленький танатор

` Тони помнил, что во внесолнечной колонии RDA среди солдат его звали Красным Призраком, потому что он был тихим и совершенно незаметным. Со стороны казался непримечательным парнем: не самым рослым, не самым умным, не самым весёлым, не самым компанейским, не самым… не самым, короче, во всём, и список можно было продолжать. Но Уэйнфлит, который командовал его отрядом, говорил, что чёртов выблядок Рэд им приносит удачу — умеет красться, стрелять и убивать не хуже бесшумных на'ви. Хотя другие солдаты были определённо лучшими из лучших, потому что дерьма собачьего на Пандору не брали, у Рэда была какая-то странная штука, которую Лайл и остальные звали чуйкой. Он был в лесах ну вылитый здешний абориген. Бывало, шёл не по радарам, а безо всяких приборов, по новой местности, и выходил куда надо. Взял две группы разведки. Чёрт подери, на умирающей Земле Тони был никому не нужный кусок дерьма — в армии он оказался ценным кадром, хотя кто-то из своих его поначалу по привычке сторонился. Синие обезьяны воевали против РДА, а красный ублюдок — за, и Тони очень повезло, он попал в хорошие руки, в знающие руки. Лайл, видит Бог, по-своему любил его нежной, почти отцовской любовью, хотя был не шибко старше Тони и уж точно в отцы ему не годился. Но таковы уж реалии армии. Армия была братством, войска — семьей, не больше и не меньше. Тони помнил, что только в армии он стал чувствовать себя важным и нужным. Ему всю жизнь хотелось быть частью чего-то стоящего, дельного, большого — и служба давала ему такую возможность. В ней он был не просто индейским парнем из резервации, где остались умирать только больные дети и старухи. Он был сначала рядовой С-8/16-14А, а потом дослужился до старшего сержанта, и был этим, чёрт подери, так горд. Он был горд, когда Уэйнфлит после успешного подрыва одной из арок горы Аллилуйя — сложнейшего мероприятия, которое провалили две первых группы — притащил его к полковнику Куоритчу и, потрепав по плечу, сказал с какой-то грубой лаской, что это их-мать-вашу-сукин-сын, из его, значит, отряда. Тогда в штабе был не только Куоритч. Там была куча всяких гражданских, и научкорпус, с главой которого — рыжей злющей бабой по фамилии Огустин — полковник самозабвенно ругался. Но даже сучка Огустин тогда заткнулась и долго-предолго, очень недобро посмотрела на Тони. А полковник неторопливо подошёл к нему. Взглянул с высоты своего очень внушительного роста. И, подав руку, стиснул кисть так, что у Тони заломило кости. Но это было так, дьявол подери, хо-ро-шо! Хорошо, потому что он был своим. И сам полковник это оценил. Он не считал его ленивым красным ублюдком из резервации, а сказал при всех: вот за такими парнями — наше будущее, и будущее Пандоры, а не за вашими синими хвостатыми жопами, Грейс. И Тони едва не лопнул от удовольствия. Тони помнил, что из всех женщин на станции ему очень нравилось Труди Чакон, лётчица. Пилотировала «Самсоны» лучше всех. Лучше любого мужика. Он на неё засматривался с первого дня, как попал на «Адские врата»: буквально глаз оторвать не мог, а когда она это заметила, въехала ему по морде, и не пощёчиной, какое там — а прям хорошенько замахнувшись кулаком, и чуть не выбила ему зубы. Тони тогда прямо влюбился в неё. Не то чтобы он был садомазохист и обожал, когда бабы его колотят, но она его чем-то зацепила, эта Чакон. Ему сразу сказали: не выгорит, Ред, не напрягайся. За Труди ему пришлось долго побегать прежде, чем она дала себя трахнуть. И то оказалось, что у неё парень есть. Этот сраный чёртов маменькин сынок, как его там… Тони уж забыл его фамилию, но он тоже был из научкорпуса, будто туда замесили всё говно, какое можно было представить. Учёный, значит. Очкарик, задохлик. Участвовал в программе «Аватар» и всюду таскался за своей драгоценной Огустин: заселялся в огромного синего ублюдка и цветочки возле станции рассматривал, чтоб его, придурка. Труди сказала Тони, что она яйца ему оторвёт и в узелок завяжет, если он проболтается о перепихоне её драгоценному кавалеру. «Всё понял, мэм, — тогда весело ответил ей старший сержант Рэд, застёгивая брюки. — Думаю, они мне ещё пригодятся, мэм». Потом они неплохо дружили и даже пообедали вместе пару раз. Что там с Труди теперь? Успела ли спастись из Врат? Где-то она теперь? Сколько сейчас, в этом синем кошачьем теле, у него не было женщины? Вот этого Тони не помнил. Здесь, на Пандоре, он был страшно одинок, не считая Соам, к которой относился уважительно, как к собственной матери. Сэ бегала за ним, как собачка, заглядывала в глаза, но Тони с души воротило совокупляться с на’ви. Ни к кому он не чувствовал желания. Ни с кем ничего не хотел. Были женщины среди анурай, которые видели его: когда они хотели намекнуть на пару, они так и говорили — я тебя вижу. Это, верно, была у них ритуальная фраза. Проблема заключалась в том, что Тони не видел никого из них. Просто перепихнуться было невозможно: их женщины отдавались почти всегда только кому-то одному, кого выбирали своим партнёром навсегда. Тони от этого передёргивало. Он себя не чувствовал на’ви. Он не видел никого из них рядом с собой надолго даже в теории. Он не хотел заводить себе жену, не хотел жить по их правилам, не хотел даже касаться кого-то, кроме зверей ради езды верхом, своим сайлуком. Он не понимал, неужели нельзя просто сбросить напряжение — а оно копилось внутри, как и злость на своё новое тело, новую жизнь, новый мир, чуждый ему и неприятный. Тони был здесь чужим. Ему казалось, Пандора не принимает его, а он не принимает Пандору. Каждую ночь, перед сном, он вспоминал даже не мать, и не братьев, и не друзей с Земли. Он не думал о детстве, он не тосковал по родине. Он вспоминал других солдат и командиров, с которыми служил, и не знал, что случилось с ними всеми, со всем отрядом, который стал ему настоящей семьёй. Что стало с папашей Уэйнфлитом, с полковником, с Труди, с Файком, Фалко, с Олсоном, с Манском, друганом его закадычным… Тони рассказали, что двадцать лет назад — подумать только, сколько он просрал времени, так злость берёт! — базу «Адские врата» разгромили. Был у них такой тронутый умом, бывший морпех, помещённый в синего аватара, Салли. Тони пару раз его видел человеком — нормальный был мужик, обычный, спокойный, разумный; и вдруг нате, такое выкинул. Тони было смешно и противно. В индейца с Пандоры поиграть захотел? Решил спасать местных туземцев? Решил наплевать на ту среду, которая его вырастила и вскормила? Решил предать своих? Его это укололо в самое сердце. Если кому и сочувствовать на’ви, так это ему, Тони. Это он на Земле живёт до сих пор, как они, и это его народ терпел то, что терпят теперь они. Вот только у Салли не хватило мозгов, чтобы понять простую истину. В любой точке космоса, где бы ни появился человек-захватчик, дрыгаться и сопротивляться бесполезно: колесо прогресса перемелет, оставит бывших хозяев земли обвиноваченными. Когда он очнулся, узнал: всё же с Пандоры тогда людей выгнали. Среди вторженцев было очень много потерь, а добытчиков анобтаниума с позором выдворили с пандорских земель. Только они потом всё равно вернулись, и привезли с собой ещё больше солдат. Ещё больше оружия. Ещё больше людей, готовых отчаянно бороться за своё право на Пандору, потому что других вариантов у них всё равно не было. Тут такое дело: или ты, или тебя. И Тони помнил, как острым камнем соскребал с предплечья татуировку земного десанта, которую сделал себе в самой горячей точке земли — в Венесуэле, на радиоактивных пустошах, не убоявшись тогда ничего. Татуировка эта была на нём столько лет, а проснувшись и обнаружив её, размытую, расплывчатую, едва заметную среди ярких полос на новой, синей коже, малодушно испугался, что лишится и этой жизни, которая ему пусть и опротивела, а всё равно дорога. И потому взял плоский острый камень и снял с себя буквы лозунга SecOps, которые всё равно впечатались в его сердце, потому что бывших десантников не бывает: O praeclarum custodem ovium lupum. Лучший сторож овец — волк.

2

— Он дышит? — Тук! — Ну, мне же интересно… Всё время кто-то говорил, и это раздражало Тони. Он нахмурился, тяжко вздохнул. Услышал чьи-то лёгкие шаги. — Дайте воздуха, расступитесь! Это маруи ца’хик! Туктерей, уйди! Кто тебя вообще сюда впустил… — Ну, я просто посмотреть, мам! — Тебя здесь быть не должно, только я, Ронал и Кири! — Я одним глаз… — Туктерей те Сули Нейтири’ите! Потом последовал тяжкий вздох. — Ладно, ладно, ухожу. Но я вообще-то тоже помогала. Тони слышал гул далёких голосов и чувствовал странное покалывание во всём теле. Закрыв глаза, он ощущал, как оно загорается странным внутренним пламенем от каждого укола, заставляющего мышцы пробудиться, а сознание — очнуться. Голова его лежала сперва на боку, но он повернулся на затылок, слабо приоткрыл глаза и увидел перед собой две нависшие тени. А над ними — плетёный потолок из материала, так сильно напомнившего ему земные циновки. Где он? Он внимательно посмотрел на двух женщин-туземок, но сохранил молчание. Горло саднило и болело. Тони обрывками помни, как его здорово полоскало водой, когда кто-то вынес его бесчувственное тело на рифовую отмель и откачал. Он не знал — это был Ло’ак: точно так же, как недавно сам Тони спас Сэ. Потом уже Тони провалился в беспамятство. Из раны на его голове натекло много крови; сейчас он ощущал на лбу давление от повязки. И ещё — странное напряжение во всём теле. — Kaltxì si, — сказала уже взрослая женщина на’ви с тонкими чертами и волосами, убранными в мелкие косы. Она коснулась его плеча и сжала в неожиданно сильных пальцах. Подушечки были жёсткими; Тони машинально подумал, что, похоже, она очень часто пользуется оружием, которое оставило на них такие насечки. — Ты в безопасности. Твоей жизни ничто не угрожает. Нужно было что-то сказать в ответ, но Тони — не мастер речей, и тем более — не мастер пандорского этикета, особенно сейчас, когда голова его раскалывалась на две части, а дышать было по-прежнему тяжело. Единственное, что он неохотно выдавил — irayo si. И больше ничего. — Кири, сбегай к отцу, — обернулась женщина и коснулась полосатой ляжки молодой на’ви с мягким овалом лица и неряшливо стриженными волосами, собранными плетёной тесьмой у лба и так напомнившими Тони птичьи перья. — Скажи, что ketuwong очнулся. — Хорошо. Кири выскользнула из дома, оставив обеих ца’хик и раненого незнакомца. Она прошла мимо Нетейама и Аонунга, дежуривших рядом с маруи. Они крикнули — ну как там? — Потом, потом! — отмахнулась Кири и поспешила по дощатому пандусу к дому оло’эйктана Тоновари, где ждал и Джейк, её отец. Из тени здешних маруи к ней мигом бросилось несколько детей и подростков: все были очень взбудоражены тем, что в клан меткаина с рифа привезли незнакомых на’ви — на’ви с кожей тёмно-голубой, как глубокие воды океана, с узкими полосами по всему телу, с хвостами более тонкими и длинными, чем даже у последних пришельцев, оматикайя. Двое из них были высокими и худощавыми, очень изящными. Всё в них казалось вытянутым и точёным, словно вырезанным из кости: руки, ноги, пальцы, лица, тела. Глаза у них казались почти оранжевыми, очень яркими, а волосы — удивительно гладкими, и у всех троих были зализаны назад. Для меткаина, ни разу не встречавших представителей клана анурай, они были непонятными и другими. Но жена Джейка Салли, Нейтири, быстро поняла, кто они и откуда: анурай были долгие столетия соседями оматикайя, и они всегда уважительно относились друг к другу. Вот только как они попали сюда, тем более — на человеческом катере? И кто этот на’ви, который совсем не был похож на анурай? Этого она не знала тоже. — Кири, Кири, Кири! — Кири, куда ты? — А кто это такие, Кири? — щебетала ребятня. — Потом! Пропустите, — отмахнулась она и кое-как протиснулась сквозь ватагу любопытной малышни. — Aeh! Кыш, мне нужно увидеть оло’эйктана! Но тот и сам выглянул на шум, прижав уши к голове и щурясь от яркого солнца. Кири поспешила к нему и тихо сказала, чтобы услышал только он, Тоновари: — Чужак очнулся. — Это хорошо, хорошо, — сказал тот, кивнув. — Мой сын и твой брат следят за маруи? — Да, они там. — Славно. Пусть остаются на месте. С теми ребятами Жейк. — Тоновари внимательно взглянул в лицо Кири. — Они говорят о большом взрыве на землях их племени. Он уважал Кири и считал едва не за равную ца’хик: она многое умела и знала много тайн этой земли, этой планеты. Тоновари не мог не принять это во внимание. За семь лет, как она с семьей Салли поселилась в деревне меткаина, случалось всякое — и оло’эйктан знал, что у этой совсем ещё юной девушки взрослое сердце. Он даже сказал бы, сердце мудрое и опытное, словно проживавшее вторую жизнь. — О взрыве? — Кири обеспокоилась. — Что за взрыв? Откуда они пришли? — Они из анурай. Это племя, которое обитает в скалах за Тли’луангом, большим лесом, на священных костяных кладбищах. Они живут обособленно от остальных. Им не интересно, что происходит вокруг. Они смотрят на небо и читают звёзды; режут по кости и работают с камнями. Их покровитель — грозный палулукан. Но, похоже, что-то случилось там, на их земле. Они говорят, больше никого из их племени не осталось, — Тоновари печально опустил взгляд. В его светлых глазах было столько сочувствия, что у Кири в груди сжалось сердце. Она вопросительно шагнула вперёд, словно спрашивая разрешения пройти. Тоновари мягко посторонился и посмотрел на маруи ца’хик, туда, где его жена выхаживала на’ви, едва не утонувшего вместе с катером небесных людей. Слегка нахмурившись, Тоновари перевёл взгляд на спокойную лазурную воду, омывавшую столбы пандусов, на которых стояли дома меткаина. Затем простёр его вдаль, туда, где его соплеменники раскидывали сети для ловли рыбы и моллюсков, где подростки резвились на илу, и где от солнца, стоявшего в зените, по воде шла рябая сверкающая дорожка. И Тоновари стало страшно, словно всего этого он мог лишиться в один миг. Вот ещё одна дурная весть с материка, так подумал он.Небесные люди теснили на’ви повсюду; до того им удавалось спастись, но однажды придёт и их время, время слёз для меткаина. Тоновари понимал, что бездействовать слишком долго они не смогут — люди решат отнять и эти края. Он слышал, что говорили Жейку анурай. Великий лес вырубают, и день ото дня он становится всё меньше и реже. Оматикайя в горах Аллилуйя больше не стало: теперь они живут в Kelku tìkeftxo: отдельно огороженный посёлок в трех часах пути от отстроенного под куполом города, куда их разместили, как говорят небесные люди, временно, потому что на’ви, уставшие сражаться и нести военные потери, передали им права на землю. И больше земли у них не осталось. — Это же резервация, — грубо сказал тогда Джейк, вскинув брови. — Чёрт возьми, вот что они делают. Они закрывают их в резервациях. На Земле было то же самое. На большом континенте, где жили племена других людей, спустя столетия кровопролитных войн у них отняли территории и разместили остатки на маленьких клочках земли. Их согнали туда силой, но это было очень давно… теперь они там так, доживают. Можно сказать, их и нет вовсе. Тоновари слушал это с сердцем, точно сжатым в тугом кулаке. Он не желал такой участи для своего народа. Глядя на бескрайние воды океана, простёршегося на огромное расстояние во все стороны, он думал о том, что всего этого богатства племя может в любой момент лишиться. Кто знает, стоило ли проявлять осторожность семь лет назад, если за неё придётся расплачиваться сейчас? Джейк вышел из маруи, сцепив руки в замок и сунув большие пальцы в ремень, шедший через грудь. — Я узнал у них всё, что мог, — сказал он Тоновари. — Эти ребята пережили ад. — Что они сказали? Джейк вздохнул, потёр шею: — Судя по тому, что они видели, на них сбросили одну из световых бомб. То есть, небесные люди решили быстро зачистить деревню, потому что на’ви им были не нужны. — Зачем им это? — с болью в голосе спросил Тоновари, сузив светлые глаза. Джейк пожал плечами, уткнувшись взором себе в ноги, словно даже спустя столько лет ему было совестно и неприятно признавать, что он принадлежал к земному человечеству и прекрасно понимал мотивы людей. — В землях анурай — много полезной руды, — холодно сказал он. — Ископаемых. Драгметаллов. Повисла тишина. Два вождя смотрели на волны, искрящиеся в лучах небесных светил. — Люди долгие годы подбирались к ним, — задумчиво промолвил Тоновари. — Уже покорили леса и двинулись вглубь континента. А теперь взялись за олангов, всадников равнин, наездников па’ли. Когда они покончат с ними, то придут к нам. Джейк отвернулся. Он уже был сыт войной по горло. Он бежал от неё, чтобы продолжить мирную жизнь, долгую жизнь, жизнь без агрессии и ненависти — но в глубине души всегда знал, что только взял отсрочку. Он мог кривить душой сколько угодно и обманывать себя так долго, как того желал, но понимал всю цену этого спокойствия. Кому как не ему, небесному воину из человеческого рода, было знать, что все истории, похожие на истории на’ви, заканчивались на его родине одинаково трагично? — Я проведаю взрослого анурай, — он положил пятипалую руку на плечо Тоновари, и тот кивнул. — Если он скажет что-то новое и ценное, позову тебя. — Мне нужно куда-то устроить их, — сказал Тоновари. - Я никогда не имел ничего против их племени, Жейк, но мне кажется, с собой они привезли что-то дурное. — Эффект прокажённого, — пробормотал Джейк Салли. — Они стали изгоями, мой друг, только и всего. — А корабль? — не унимался Тоновари. — Корабль, который они явно украли у небесных людей — есть же в нём все эти чипы, отслеживающие устройства, по которым нас могут обнаружить? — Да, это верно, — мрачно сказал Джейк. — Но, если люди захотят, так и так найдут и уничтожат. К тому же, те рифы находятся вдали от нашего племени. Здесь слишком много племён, Тоновари. Другое дело, нужно подробно выяснить, как анурай смогли пилотировать и вообще угнать современный катер — и какого чёрта оказались близ рифов. — Эти двое явно ничего не знают, — добавил Тоновари. — Они по виду не старше наших детей, разве что повидали что-то такое, отчего у меня кровь стынет в жилах. — Тогда тот, кто сидел в кресле пилота, очевидно, должен объясниться, потому что знает больше них, — рассудил Джейк немного враскачку, плавной походкой, к которой привык за столько лет баланса на водных понтонах, направился к маруи ца’хик. Произошедшее сулило тревожное будущее, отправляя его на несколько лет назад, в те годы, когда он был лидером ополчения в горах Аллилуйя. Джейк помнил, что никакое счастье и спокойствие не могут быть вечными. Единственное, чего он сейчас хотел — быть ко всему готовым.

3

Туктерей, конечно, прогнали из маруи, но когда это было причиной тому, чтобы отступить? Тук вскинула подбородок, цепляясь за плетёные стены и по-кошачьи ловко взбираясь на них. Если она хотела поглядеть на незнакомца, она это сделает. Если ей было любопытно, что он расскажет, очнувшись, то она это услышит! Тук многое запрещали, но почти каждый раз запреты она либо нарушала, либо обходила, особенно если сама могла счесть их неопасными. Она по привычке прикидывала, чем обойдётся очередное наказание. Ну, получит оплеуху от матери или братьев — так что такое оплеуха? Секунда позора против того, чтобы утолить свой интерес! В семье Тук была самой младшей. Родители ничем не выделяли её: они одинаково любили всех своих чад. Но нельзя не признать, что младшим позволялось немногим больше хотя бы потому, что родительское внимание уже рассеивалось на прочие проблемы, и опыта хватало на то, чтобы не излишне не следить над ними, и над Тук не тряслись так, как в своей юности тряслись над Нетейамом. Тук заливалась хохотом, когда мама рассказывала всякие байки из его детства. Крохой Нетейам не мог без разрешения пробежать два локтя дальше материнского хвоста: Нейтири шипела на него, как заправская джунглевая кошка, и всем своим видом выказывала недовольство, если сынок посмел сделать лишний шаг, не отчитавшись о том матери. А что с Тук? Предоставленная чаще всего сама себе и прибившаяся к более взрослой и спокойной Кири, Тук тянулась за ней и за старшими братьями, а потом и друзьями-меткаина, и участвовала во всех их авантюрах, которые часто приходились ей не по годам. С собой её никто не звал: она сама следовала за ними, точно хвостик. С возрастом жажда приключений — это в отца, пополам с упрямством — а это в мать, никуда не делись. Ещё совсем подростком она храбро пыталась вскочить на цурака своего брата, правда, её тут же сбросили с гладкого панциря прямо в воду и едва не зашибли хвостом… Впрочем, так ли это важно, если был душевный порыв? Да мало ли найдется примеров. Тук и теперь не смирилась с тем, что её так бесцеремонно вытолкали из маруи. Разве она не помогала везти раненых на’ви до деревни? Разве не привязывала вместе с Ло’аком этого взрослого незнакомца, чтоб он не упал с цурака во время быстрой езды до береговой полосы? Разве не повела себя как взрослая именно сегодня? На свой взгляд, она заслужила местечко в маруи, чтобы узнать всё из первых уст, а даже если ца’хик считали, что нет, какая разница? Тук прекрасно знала каждую брешь в крыше, выстланной широкими полосками плетёных водорослей, так что ловко взобралась наверх и, заняв удобную позицию, принялась слушать и смотреть, сделав это очень вовремя: помедли Тук дольше пяти секунд, и у входа её заприметил бы отец. Прижав уши к голове и устроившись так, чтобы хорошо видеть всех в маруи, Тук замерла, распластавшись по крыше. Джейк Салли вошёл в маруи, приветствуя Ронал поклоном и жестом Oel ngati kameie. Ронал ответила тем же, но быстро: дел у неё было невпроворот. Вместе с Нейтири она накладывала незнакомцу тугую повязку, потому что в ребре его есть трещина, возникшая, скорее всего, от удара о приборную панель во время падения корабля. А может быть, он получил её в бою с небесными людьми — кто знает? Он был пока молчалив и ни о чём не распространялся. Только по требованию назвал своё имя, но очень тихо, так, что Тук его не расслышала. А больше ничего не сказал. Джейк коснулся согнутыми пальцами левой руки своего лба, отмеченного множеством светлых точек на коже, и незнакомец сделал то же самое, но небрежнее и быстрее. Жесты его были усталыми, рваными; Нейтири пояснила мужу, что им с Ронал ещё нужно подлечить этого анурай, поскольку остались травмы, требующие их внимания. Джейк кивнул, забыв представиться. — Я понимаю и не займу много времени, — сказал он. — Но, если ты можешь говорить, прошу ответить на несколько моих вопросов, потому что от них зависит, как долго вы втроём сможете остаться здесь, чтобы залечить раны. Также нам с оло’эйктаном придётся понять, что делать с вами дальше. Незнакомец кивнул. С небольшой помощью ца’хик он мог сесть, так что устроился, аккуратно сложив под собой ноги и разведя колени в стороны. Его массивный торс был перетянут тугой повязкой из бурой целебной водоросли, которая была в ходу у меткайина как лекарство. Тёмно-каштановые волосы, почти чёрные, сырыми прядями повисли вдоль лица. Глаза — не такие оранжевые, как у двух других анурай, а походившие на полупрозрачные бледные радужки меткайина — казались непроницаемы. По сложению тела, кроме разве что длинного, хлёсткого, похожего на плётку, хвоста, он также не напоминал Джейку анурай: так были сложены скорее коренастые, более мощные физически оланги. Незнакомец представился. Голос у него был спокойным и низким, в нем неприкрыто сквозила усталость. Он пытался хорошо держаться, хотя ему было нелегко. И там, наверху, на крыше маруи, Тук с приятным волнением слушала его речь. Его звали Це’Кан — так он назвался, и был из племени анурай. С ним прибыли дочь и сын покойных оло’эйктана и его цахик, избежавшие страшной гибели от взрыва бомбы, разорванной небесными людьми над костяным кладбищем. Це’Кан, окружённый взрослыми на’ви, рассказывал свою историю. Как небо было обескровлено и выцвело яркой вспышкой. Как тысячи семян Эйвы, кружась, опустились на землю. Как он, предупреждённый обо всём старой, мудрой цахик, укрылся с двумя юнцами вдали от кладбища, на полосе леса, а когда грянул взрыв, они случайно угодили под воду, в озеро. Так им удалось выжить. Джейк молчал всё то время, пока Це’Кан с трудом рассказывал. Далее, пояснил он, они выбрались из обмелевшего озера, оплакали погибшую на его дне святыню — и отправились в селение, которое уже захватили люди. — Как вам удалось выбраться оттуда? — прервал молчание Джейк, нахмурившись. — Кто поднял катер в воздух? — Я, — сознался Це’Кан. — Наше племя жило на границе с людскими базами, лес оказался ими наводнён. Мы — последние из анурай, кого люди не загнали в принудительные поселения и не уничтожили. Мой оло’эйктан доверял мне и не раз посылал в разведку с другими воинами племени. Там мы и учились обращаться с человеческим оружием и приборами. — Мир изменился, — грустно заметила Нейтири, посмотрев на мужа. — Мы полагали, анурай это долго не коснётся. Ведь вы жили так обособленно… — Это уже давно в прошлом, — усмехнулся Це’Кан. — В этот раз мне не повезло. С таким аппаратом я прежде не сталкивался, только с похожими. Мы прокрались на борт, пока небесные люди добивали тех из нашего селения, кто чудом выжил после взрыва. Я едва поднял катер в воздух. Небесные люди нас не преследовали, но подбили с земли в брюхо. На остатках топлива мы с ребятами дотянули до края материка, чтобы не попасть ни в одну из новых отстроенных баз. К тому же, я не знал, как посадить катер. Я решил упасть в воду, так и вышло: потому мы рухнули в полосу прибоя. Это всё, — он развёл руками, — больше мне ничего не вспомнить. Потом я ударился о приборную панель. Всё потемнело. Я потерял сознание, а очнулся уже здесь. — Помолчав, он тихо спросил. — Так где мы? — Вы у меткайина, — пояснил Джейк. На лице Це’Кана появилось странное, недоумевающее выражение, и Джейк продолжил: — Мы — рифовые жители. Живём на островах близ Восточного моря. Нас немного, и мы — мирное племя. Мы не ищем столкновений и конфликтов с небесными людьми, а в войнах занимаем нейтралитет. — Я понимаю, — сдержанно сказал Це’Кан. — Но и мы не собираемся мстить небесным людям. Мы просто сбежали оттуда. Для нас всё кончено: племени больше нет. Нейтири опустила голову в сочувствующем жесте. На крыше маруи Тук нахмурилась. Беглецов вроде них самих она видела впервые. Большинство на’ви из тех, кого она знала, скорбели гораздо ярче по утраченным близким — а Це’Кан казался таким холодным… Вдруг Джейк сказал: — Наш оло’эйктан, Тоновари, сказал, что, пока ты не оправишься от ран, можешь остаться в деревне вместе с соплеменниками. А когда это случится, вы сможете покинуть нас и попросить убежища у любого племени. Добраться до материка, в случае чего, мы поможем. — О большем я не могу и просить. — Це’Кан приложил ладонь ко лбу в жесте благодарности. — Спасибо. Взрослые остались в маруи, и Тук, решив не искушать судьбу, соскользнула по стене с крыши и, на цыпочках пройдя по узкой части пандуса, едва не оступилась и не упала в солёные волны. Вдруг из хижины показался отец, и Тук, задержав дыхание, всё же нырнула в воду, издав лишь тихий всплеск. Джейк задумчиво повернулся на этот звук, но Тук успела нырнуть под пандус и замерла там, глядя на него в бреши между досками. Затем, к нему вышла и Нейтири. — Он так утомлён, что тут же уснул, — сказала она и коснулась предплечья мужа. — Ма’Жейк. Что всё это значит? Что это был за большой взрыв? — Полагаю, небесные люди расчистили территории анурай для личных владений, — тихо ответил он. — А этим троим просто чудом удалось улизнуть от башмака, который раздавил остальных, как тараканов. — Значит ли это, что они навлекли своим появлением беду на меткайина? — Почём мне знать? — Джейк вздохнул. — Сколько времени понадобится, чтобы Це’Кан встал на ноги? — Около семи дней. Не меньше. А может, и более того. — Хорошо. За это время люди дадут себя обнаружить, если решат их преследовать. Но, если они не ценные персоны и за ними никто не охотится специально, вряд ли станут выделять средства, живые силы и технику на трёх полуживых анурай, угнавших маленький патрульный катерок, — сказал Джейк. — Как бы то ни было, мы не можем выкинуть их из деревни на произвол судьбы. Нейтири слабо улыбнулась, прильнув к его плечу. — Жейк’Сулли, которого я знала раньше, сказал бы совсем иначе. — Жейка’Сулли, поджавшего хвост и сбежавшего с семьёй из гор Аллилуйя, вот точно так же мог бы выгнать добрый оло’эйктан Тоновари, но не стал, — заметил он. — Не будем опрометчивы и жестоки. Если погони не будет, то и поводов для беспокойств я тоже не вижу. Но лучше нам с Тоновари глядеть в оба: осторожность никогда не помешает. Мы усилим дозор на границах… Тихо беседуя друг с другом, они удалились к собственной маруи, а Тук, проводив их глазами, утёрла от воды мокрые пряди и лицо, а затем нырнула, чтобы проплыть вдоль свай, на которых стояла расположенная на скалах деревня меткайина — и выбраться уже на белой песчаной косе. Это было её любимое место для дум. Место, где она могла побыть в одиночестве, если чувствовала себя неважно или не хотела ни с кем говорить, никого видеть. Когда-то его облюбовала Кири. Здесь, на мелководье, близ выхода в открытое море, накатывающего мягкими волнами на берег, Кири частенько любила лечь на рифлёное, пронизанное солнцем дно и, опустив лицо, наблюдать за сотнями мельчайших живых существ, от анемонов, рачков и морских пауков до ракушек, меленьких рыбок и крохотных ящерок-песчаников. Теперь Тук выросла. Кири редко сюда приходила, и берег стал чаще принадлежать только Тук. Легко выйдя на берег, она, вся гладкая и блестящая от воды, устало опустилась на белый песок и, зарыв в него пальцы рук и ног, шумно вздохнула. Над головой расстилался купол огромного, нынче безоблачного неба; далеко в нём на восток направлялась небольшая птичья стая. Тук вспомнила те дни, когда они только прибыли по воздуху к меткайина, сбежав из гор Аллилуйя. Она росла ребёнком войны, видела много боли и крови, и мир вокруг неё никогда не был безопасен. Отец пытался отгородить от этого её, и Ло’ака, и Нетейама, и Кири, и даже Паука, который был им что родной брат, но получалось неважно. Пандора менялась, чем старше становилась Тук, тем сильнее она это чувствовала, когда вспоминала прошлое, или во время охоты на илу видела вдали, на горизонте, человеческие корабли, или замечала огромные воздушные линкоры в утопически прекрасном небе. Она любила наблюдать за воздушными судами, которые окутывали затканные в жемчуг и розовое облака. Она уже не знала, какой может быть не оккупированная Пандора, но любила её всем сердцем. Рифовое племя она любила тоже. Это был её дом, её тёплая гавань, её пристанище, которое она и все Салли обрели, когда вынуждены были бежать… но всегда горизонт не давал Тук покоя. Она смотрела туда, на золотую линию, рассекавшую небо и землю на две громадные половины, и думала о том, сколько всего заманчивого и прекрасного кроется там, на необъятных просторах целой планеты. И вот теперь в их поселении приютили анурай. Мама рассказывала об этом племени. Великолепные резчики по металлу и камню, знатоки минералов и единственные охотники на танаторах. По спине Тук пробежала приятная дрожь. Как много хотелось ей расспросить у этих анурай! Те двое казались возрастом ближе ей самой и были достаточно молоды, чтобы поддержать с ней разговор. Но третий… Третий был ей особенно интересен. Он напоминал отца или Тоновари: такая же взвешенная, вдумчивая речь, та же стать, одинаковая манера держаться в кругу других. Он казался немногословным, и на тонких, изящных соплеменников, спасённых из тонущего катера, был совсем не похож. Тук упала на песо и сладко-сладко потянулась, в потом заложила руки за голову, любуясь облаками. Какой всё же необычный выдался день. Дни, подобные этому, были такой редкостью! Не то что раньше, когда они жили на материке, и весь лес, все горы, где много лет назад шли ожесточенные бои между солдатами РДА и оматикайя, были в их распоряжении. «Нужно отдать жемчуг с испытания Цирее! Что же я сижу!» — вдруг спохватилась Тук и легко потрусила к скалам, чтобы через них перебраться обратно к селению.