Я наказан?

Через пару-тройку дней о недоразумении почти удается забыть. Почти — потому что блокирую все свои мысли, отсеиваю все то, что раз за разом напоминает о своей сущности. Переношу все собеседования — на тот момент, когда наш менеджер по персоналу вернется к работе. Закрываюсь от людей и не желаю контактировать ни с кем в страхе рано или поздно сорваться и сотворить непоправимое. Домой захожу пребывая в самом что ни на есть отвратном состоянии: отсутствие сессий сказывается на организме не лучшим образом. И потребность в Теме — самая острая, не сравнимая с потребностью в сексе. Передернуть можно и в одного, можно и вовсе перетерпеть, а мне как никогда нужен партнер, нужно тело — в свою власть, нужны эмоции — на свои действия, нужна благодарность — за подаренное удовольствие. Сразу бросаются в глаза чужие кроссовки — белые, начищенные, найковские. Такие же, как у того мальчика с собеседования. Подозрительно вслушиваюсь в голоса на кухне. У нас явно гости. Застываю в проеме, когда вижу его. Смотрит на меня не менее удивленно, своими большими, округлившимися глазами. И медленно скользит языком по правому уголку губ, вмиг притягивая к этому жесту все мое внимание. — Арсений, это Антон, я рассказывала про него, помнишь? — целует меня в щеку Виктория, уперевшись животом. И эту картину наблюдаю изо дня в день: как увеличивается ее вес, как округляются формы; но до сих пор, глядя на ее уже огромный живот, не могу свыкнуться с мыслью, что мое… что совсем скоро… еще чуть-чуть… Разом вспоминаю и о младшем брате жены, что после учебы решил переехать в наш город, и о том, что у него возникла какая-то непредвиденная проблема со съемным жильем, и вчерашнюю просьбу Виктории на время поисков нового приютить его у нас. Только вчера все это частично пропустил мимо ушей, бездумно кивнув на услышанную общую информацию. А сегодня встретил лично. Его. Снова. Брат, значит. Надо же. — Арсений Сергеевич, — протягиваю руку, чтобы исключить неловкую паузу. Вика удивленно на меня смотрит. И мне откровенно плевать, что я представляюсь настолько официально. Сейчас необходимо огородить от ненужных недомолвок, установить максимальную дистанцию и сделать вид, что несколькими днями ранее не происходило ничего выходящего за рамки стандартного собеседования. Надо же было так подставиться и собственноручно ткнуть незнакомого парня, оказавшегося ни кем иным, как братом жены, во весь спектр своей интимной жизни: от абсолютно не прозрачных намеков на предпочтения до конкретной атрибутики. Его ладонь, несмотря на всю его показательную твердость характера, скользит в моей чуть ли не хрупкой девичьей кистью. Мягкое, теплое касание ласкает пальцы. Подогревает ситуацию и тот факт, что он точно не собирается прерывать рукопожатие первым. Наше обоюдное молчаливое изучение друг друга под неуместное ощупывание кистей рук длится, кажется, целую вечность. Хорошо, что всю эту вечность Вика так кстати отворачивается к плите справиться с допекающимся блином на сковороде. И для меня она настолько лишний и ненужный человек в моей жизни, что не могу не усомниться — не отражается ли это на моем лице. — Ну вот и познакомились наконец! Хоть с кем-то из моих родственников, — восторженно констатирует Виктория, раскладывая приборы и создавая видимость счастливой, крепкой семьи. — Да мы на самом деле знакомы. Я у Арсения Сергеевича на собеседовании был, — раскрывает он все карты, пока я отмалчиваюсь, присаживаясь за стол, напротив. — Был на собеседовании? — удивляется она, перескакивая с него на меня взглядом, и мне приходится подтвердить односложным «да». Был на собеседовании, да, я и сам в легком недоумении. — Правда?! Вот это да. И как, удачно? — Не прошел, — коротко отвечает Антон, ничуть не выказывая разочарования или обиды. — Как не прошел?! Почему? У тебя же диплом с отличием. Арсений? Ты смотрел его диплом? Вынужденно киваю головой. О том, что на самом деле я хотел у него посмотреть, ей лучше не знать. — Немного не наш профиль, — поясняю сдержанно и беспристрастно, не в пример тому, что происходило на собеседовании. — Но Антон действительно показал себя как очень способный и образованный претендент, думаю, ему не составит труда устроиться куда-то в другое место. — Правильно думаете. Уже устроился, — вставляет, едва дослушав меня, весь светится гордостью, словно хочет ткнуть меня мордой в мое мнимое упущение. — А то, что к вам не попал, уже и не так обидно, меня в другой ваш филиал взяли, к Константину Эдуардовичу, и там ничуть не хуже. Вздрагиваю, услышав до боли знакомое имя. Шустрый. Находчивый. Непредсказуемый. Не получилось ко мне, решил попытать счастья в другом филиале нашей компании. Ну еще бы такого резвого не взять. — Там коллектив хороший, — говорит, продолжая хвастаться и сверкая непринужденной улыбкой. — Уже и работать начал? — любопытствует Вика, а я мысленно благодарю ее за развитие диалога, сам бы точно не стал показывать свою заинтересованность. — Ага, позавчера, — согласно кивает, с превеликим удовольствием запихивая в рот запеченную картошку, давится, пытается остудить, впуская в рот воздух — только из духовки, но каким-то образом все равно умудряется добавить: — И начальник, все-таки, классный. Мы с ним как-то сразу нашли общий язык. Думаю, я ему понравился… во всех отношениях. Самодовольно смотрит, как я сжимаю в руке вилку. Начальник классный, да. Константин Миногин. От мысли о том, в чьи руки буквально сам отправил мальчика и что из этого может вытечь, завожусь в два счета, едва ли успевая подумать, что не имею никаких прав лезть в его жизнь и показывать свою агрессию при Виктории. — Не во всех отношениях он настолько классный, насколько может показаться, я бы не советовал тебе так воодушевленно на него реагировать, — голос оказывается не таким ровным, как хотелось бы, но Вика, к счастью, ничего не замечает. Сам не понимаю, чего так взъелся — обычный мужик, вполне профпригодный, не считая того, что именно к нему от меня ушел Денис — мой бывший любовник и нижний в одном лице. Ушел к нему как партнер, и как сотрудник — в его филиал, предварительно по всем канонам попавшись на измене. И как изюминка на тортике — именно это спровоцировало мое знакомство с Викторией, именно тогда я, сорвавшись, пустился во все тяжкие и, как следствие, зародил знакомство со своей нынешней супругой. — Константин Эдуардович, да?.. Я вроде припоминаю это имя... — задумчиво вспоминает она. — Вы с ним, кажется, работали над каким-то совместным проектом?.. Не кажется тебе, Вик, не кажется.

...

«Я и сама не в восторге» и «Это всего на пару дней» — все, что я получаю от Виктории, пытаясь докопаться, как долго у нас в квартире будет обитать посторонний для меня человек. И ладно, если бы просто посторонний — слово бы не сказал. У меня большая и просторная квартира, одну из комнат которой как раз-таки легко можно предоставить в качестве гостевой. Вопрос в том кому. И ведь никак не объяснишь, что категорически против не потому что эгоистичный и меркантильный, а потому что на непредвиденного квартиранта стоит чуть ли не круглосуточно. Да и великой братской дружбой у них с Викторией особо и не пахнет. А все их общение сводится к обычному вежливо-отстраненному. Вика нервирует с каждым днем все сильнее, а я не могу ей предложить абсолютно ничего кроме комфортабельного жилья, стабильного, вполне приличного дохода и видимости внимания. И связь с ней была моей главной ошибкой. Виктория — не возлюбленная, не долгожданная любовь всей моей жизни, Виктория — просто девушка, которая так не вовремя и неудачно подвернулась под руку. До сих пор не понимаю, как меня угораздило затащить в постель женщину: всю свою сознательную жизнь я предпочитал мужчин. Мы с Викой — до сих пор чужие люди, стремительно съехавшиеся и спонтанно расписавшиеся, узнав о беременности. Комфорт — это максимум, который я могу ей дать, но этот самый комфорт не включает абсолютно ничего личного и душевного. Виктория в силу своего уже не юного возраста не собиралась делать аборт, а я не собирался предлагать, даже с учетом того, что залетела она после случайного и, как выяснилось, настолько неосторожного секса.

...

Пока стою в пробке, телефон звякает пришедшим сообщением. «Если я соберу кубик Рубика, ты меня возьмешь?» Вопиющая наглость. С какого момента мальчишка решил, что если он брат моей жены, то ему, миновав все элементы культуры общения и четко озвученное для него «Арсений Сергеевич», можно легко перейти на «ты»?! Перечитываю несколько раз, то раздражаясь столь откровенной дерзостью, то размышляя, откуда он мог достать мой личный номер, то смакуя на языке фразу «ты меня возьмешь?», так отчетливо произносимую его голосом. Мальчику, видимо, понравилась наша игра слов, и он с какой-то, пока неведомой мне целью решил ее продолжить. Вот только я продолжать этот фарс не намерен. Так вляпаться, запав на брата жены, раскрыв свое неравнодушие к БДСМ-культуре и дав прямой намек на ориентацию. Настроения поддерживать беседу нет абсолютно никакого, но и проигнорировать вопрос не получается. «Ты вроде бы устроился в наш филиал, зачем снова ко мне рвешься?» — отправляю ответ, надеясь скрыть так по-детски вырывающуюся обиду. «Устроился. Но Вы же меня не меньше Константина Эдуардовича хотите. Я имею право выбирать, что для меня приоритетнее». Гаденыш. Жму на газ, выруливая на соседнюю полосу. Каким-то образом уловил мое слабое место, запомнил, как меня потряхивает от этого имени, и теперь будет пользоваться тем, что способен враз вывести меня из равновесия?!

...

Заявленные «пару дней» растягиваются на целую неделю, и я до сих пор не могу понять: то ли действительно проблемы с поиском жилья, то ли нет там никаких проблем, пока есть тут я. Я, которого уже перемыкает на его присутствии, а он каждый раз словно испытывает меня на прочность. Стоит только Вике скрыться в комнате, тут же появляется из своей, демонстративно мелькая перед глазами и раздражая мои зрительные рецепторы. И хочется его безумно. Просто взять и присвоить. Просто касаться его везде, зная, что можно и что все это — мое. И уже готов выть волком и украдкой дрочить в душе, потому что по вечерам его присутствия в моей жизни становится настолько много, что он кажется уже полноправным членом семьи. Братом — жене, и непонятно кем — мне. И ведь каждый гребаный раз находит причину, чтобы полуголым помаячить у меня перед глазами, перед самым носом, подразнить, облизнуться и поймать на себе взгляд. Демонстративно провести рукой по открытым участкам тела — медленно, завораживающе и призывно. Будто так и говорит: «Подойди, потрогай меня… вот тут, мне здесь нравится особенно сильно». А я каждый раз не могу отвести взгляд, и хочется пометить его уже своими пальцами, ощутить бархатистость кожи, и впитывать, впитывать его в себя как губка. Впитывать, сантиметр за сантиметром изучая рельеф не знакомого пока еще тела. Впитывать, выявляя самые чувствительные участки и выводя на первые срывающиеся стоны. Не выдерживаю очередного ноу-хау, когда он вечером из душа выходит с едва прикрывающим бедра полотенцем, проходит на кухню, а оттуда возвращается со стаканом воды. Усаживается на подлокотник кожаного кресла, пока я сижу на диване, а Вика готовится ко сну в нашей общей с ней спальне. Делает вид, что он, полуголый, уже наверняка знающий о моем неравнодушии к нему и моих «безупречных» отношениях с Викторией, тут, а все еще не в гостевой комнате, оказался совершенно случайно и все это представление ничуть не рассчитано на зрителя. Но точно знает, что мой интерес к телевизору утрачен и я на него смотрю, а сам, будто ничего не происходит, глоток за глотком цедит воду. Позирует, умостившись на подлокотнике, словно птенчик, красуется, откидывая голову и выставляя подергивающийся на каждом неспешном глотке кадык. Стекает капля. Медленно, чистой струйкой, выпущенной — уверен, что сознательно — изо рта, стекает вниз по подбородку и падает на полотенце. Не выдерживаю. Вскакиваю, в два шага преодолевая между нами расстояние, цепляю волосы на затылке и рывком оттягиваю назад, чтобы завладеть всем его вниманием. Нависаю над ним взбешенный, с закипающей в венах кровью, а он вскидывается и застывает. Даже стакан в его руке статично зависает где-то в воздухе. Наклоняюсь ближе, пытаясь игнорировать голые, открытые чуть ли не до самого паха ноги, полотенце, что вот-вот совсем уже сползет с бедра, и его покорный взгляд. Он, весь замерший и насторожившийся, смотрит на меня так ровно, так послушно, что я на миг почти теряю запал. Почти. И хочется коснуться его везде, потрогать все то, что он мне демонстрирует, попробовать на ощупь, на вкус. Присвоить, пометить все, куда только упадет взгляд. Хочется испытать, насколько далеко он готов зайти, раз так откровенно себя предлагает. Почти. Склоняюсь над ним сильнее, оттягиваю волосы грубее и, чуть ли не коснувшись губами уха, проговариваю по слогам: — Встал. К себе в комнату — оделся. И на глаза мне больше не попадаться. Отстраняюсь, неосознанно вдыхая его запах — свежий и легкий после душа, запах чистого тела, словно идеально подготовленного к сексу. Успеваю заметить мелкие мурашки на шее, и хочется тут же припасть губами, лизнуть по наверняка чувствительному месту, втянуть кожу, обсасывая до расцветающего засоса. Удивительно, но под моей рукой он даже не дергается. А когда я отпускаю его волосы, смотрит горящим взглядом и самоуверенно выдает: — А то что? — и лижет правый уголок губ. Почему-то именно правый уголок не дает ему покоя в моем присутствии, а я схожу с ума от этого жеста — манящего, призывающего повторить то же самое уже своим языком. И кажется, начинаю сходить с ума от его губ, на которых он каждый раз акцентирует мое внимание, и от его откровенного нахальства. Хочется схватить его снова, теперь уже за горло, повалить и вдавить в кресло, раз покорность так быстро оказалась вытеснена прежней фривольностью, но с другой стороны комнаты слышу звук открывающейся двери — Вика. И мне приходится отпрянуть и остыть, а ему — отправиться к себе, не шибко долго сверкая своим полуголым телом.

...

Когда спустя пару дней Виктория по рекомендации врача заблаговременно до родов ложится в больницу, чувствую необычайную легкость и хотелось бы сказать, что свободу. Но свободы нет. Есть он, заполняющий собой все пространство вокруг, накаляющий атмосферу до предела, выворачивающий мое желание на максимум. — А она сосет тебе? — прерывает вкрадчивый голос мои потуги отыскать в холодильнике что-то годное к завтраку. — Хорошо сосет? Так, как ты любишь? Легко хлопнув дверкой холодильника, медленно разворачиваюсь. Присматриваюсь и выжидаю, давая шанс обдумать сказанное и свалить. Не про него. Очевидно, знает четко, чего хочет, и ювелирно подбирается к своей цели, начиная с языка на излюбленном уголке губ — даже и не знаю, излюбленным им самим или уже мной. Смотрит прямо в глаза, жадно и провокационно. — И-и-или… — загадочно произносит с проявляющейся недоброй интонацией в голосе, — не потому ли ты… ставишь такие заставки, что… Вмиг зверею от того, что ему ничего не стоит насильственно влезть в мою жизнь, вычленить уязвимые точки и нахально представить их мне же. Не даю договорить, хватаю за шиворот — благо в этот раз не с голым торсом — и, пронеся через полкухни, впечатываю в стену. Хлопаю от всей души, до его резкого вдоха, придавливая локтем к стене. Близко как никогда. Разъедающие друг друга взгляды, выдыхаемый на меня ментоловый запах пасты и сердце, рвущееся из груди — собственное. — Так хочешь мне отсосать?! Мечтаешь об этом днем и ночью? А?! Смотрит бешено, ничуть не трусливо. Тону в этой дикой смеси эмоций. — Так уж мой член не дает тебе покоя? — отпускаю, встаю перед ним с разведенными руками, предлагая свободный доступ к телу. — Что ж, давай, прыгай на колени. Действуй, чего ждешь?! Приглашение прозвучало! Чего я ожидаю, говоря ему такие грубые слова? Наверное, что он осознает всю никчемность своей идеи затащить меня в постель, смутится, испугается. Уйдет. Но он, вопреки моим ожиданиям, даже не моргает. Опускается на колени и уверенно кладет руки на бедра. Поднимает голову с вопросительным выражением. И мне бы оттолкнуть его, даже хорошенько встряхнуть, вышвырнуть из квартиры, чтоб одумался, чтобы понял, что творит. Но я завороженно слежу, как умело, хоть и слегка дергано, пальцы расправляются с ремнем, как неторопливо он опускает вниз собачку, и не могу отвести взгляд. Не дышу, когда стягивает брюки ниже, до колен. Не дышу, когда прикладывается лицом к трусам и прямо через ткань сминает губами член. Не дышу, когда еще можно тормознуть. Не забыть то, что уже происходит здесь и сейчас — точка невозврата только что была пересечена им под моим молчаливым согласием, но хотя бы пресечь продолжение, замять и разойтись. И отчаянно выдыхаю, когда он, отвернув ткань, сразу обхватывает меня ртом. Слишком поздно. Меня не должно это волновать. Он сам напросился. Сам встал передо мной на колени и сам взял в рот. Я не держу его, не заставляю и даже не касаюсь, — пытаюсь оправдать себя сомнительными фактами. Пристраивается, обтирается лицом о член, скользит языком, смачивая сразу всю поверхность. Опускается ниже, лезет губами под яйца, лижет, лаская меня однозначно с максимальным старанием. И, не отрываясь от процесса, поднимает глаза. Сталкиваемся взглядами до искр из глаз, и в его — невероятная смесь самоотдачи, послушания и зашкаливающей эротичности; с членом во рту он весь, будто с выбитой из него спесью, выглядит особенно мягким и покладистым и в разы еще соблазнительнее. Как же хорошо. Как хорошо. Хороший мой. Мой мальчик. Все мое естество побуждает озвучить, как мне нравится то, что он делает. Как сводит меня с ума собой, своими прикосновениями и готовностью меня удовлетворить. Кажется, я могу кончить лишь от его взгляда, от этой покорной позы и от доселе свободной руки, которой он нервно приспускает спортивки и сжимает ладонью член, начиная ласкать и себя тоже. Сгибаюсь со сбитым тяжелым дыханием, хватаю обеими руками его лицо и, закрыв глаза, не желая больше анализировать, вдалбливаюсь в горло по самые яйца. Делаю это особо грубо, не церемонясь. Сквозь хрипы, сквозь его прорывающиеся вдохи, по текущей изо рта слюне. Раз, два, три… Движение за движением. Чувствую, как сжимает меня горлом, стараясь доставить самое изысканное удовольствие. Несмотря на темп и мою агрессию, подстраивается, успевает следить и за зубами, и за языком, которым при каждом моем рваном толчке мокро скользит по члену. Всего лишь пара минут — достаточно и мне, и ему. Весь в слюне, в сперме, на коленях с раздвинутыми ногами. Дрожащий и плывущий, только что кончивший вместе со мной. Прекрасный. Мажу по губам пока еще налитым членом. Любуюсь им как в последний раз, мысленно повторяя все неозвученные слова. Он, вцепившись мне в бедра, послушно подставляет язык, слизывает все до капли. Поднимается — медленно, аккуратно, я и сам никак не могу прийти в себя. Мнется передо мной, и все же делает шаг навстречу, чтобы оказаться вплотную. Намекающе смотрит. Стирает рукавом все подтеки с лица, прикусывает губу. По-прежнему смотрит и ждет. Молчу. Не двигаюсь. Чуть подается вперед и застывает. Ближе уже некуда, строго напротив моего лица, напротив моих губ. Не целует — ждет от меня. Я знаю, мой хороший, знаю. Знаю, чего ты ждешь и что ты сейчас от меня хочешь. Знаю, потому что мне и самому это нужно, даже сильнее, чем тебе. Знаю, потому что меня ломает от того, что я не в состоянии снять табу со своих принципов, не вправе обозначить тебя своим партнером или даже нижним. Похвалить и приласкать. Показать, насколько сильно хочу тебя обнять, вжать в себя всем телом, насколько сильно ты мне сейчас нужен. Поблагодарить за безумную отдачу, бесконечно долго целуя в губы, лаская их и слизывая следы страсти — так же, как только что ты слизывал их с моего члена. Не выпускать из объятий и шептать, что ты самый лучший, что ты прекрасен и как никто мной желанен. Но все мои желания изначально были неправильны, а может и непоправимы, — с того самого момента, как он переступил порог моего кабинета с провокационной репликой «Я наказан?». Отхожу. Плавно отступаю, оставляя его, все еще смотрящего на меня в надежде. Отступаю, желая уйти как можно дальше, быстрее убежать от своих эмоций, от так ярко вспыхнувших чувств, стремясь закрыться от него и больше никогда не поддаваться и не вестись на провокации. Я женатый человек, черт подери! Гражданин, имеющий статус несвободного и обязательства перед своей женой, почти уже и ребенком! — Оденься, — сухо бросаю, отворачиваясь и делая вид, что все наше общение на этом закончено. Закончено не только в этот момент, в эту неуместную встречу и этот акт несдержанной страсти, который никем не был прерван. Но и закончено в принципе. Это не имело право на существование, а теперь, когда случилось, не имеет право на какое-либо продолжение. Он никто мне. Но одновременно с этим так запретно — брат моей жены, и так безумно — парень, сводящий меня с ума. Боковым зрением вижу, как он быстро вытирается кухонной салфеткой и наспех натягивает трусы со спортивками. Почему-то все еще шумно дышит, прячет глаза и шмыгает носом, будто сдерживая всхлипы. — Спасибо. Было нормально, — слышу из коридора такое же сухое перед тем, как он хлопает входной дверью. Без всхлипов. Без истерик. Сухо, отчужденно и без единого намека на то, что ему действительно понравилось. Ощущаю себя конченой мразью. И даже не знаю, в чем больше: в том, что изменил Виктории, что сделал это с ее братом или в том, насколько это было односторонне и ориентировано лишь на собственное, механическое, удовлетворение. Не нормально. Совсем не нормально. Было хуево. Благодарить должен я.