Добровольное рабство

Обществознание всегда было любимым предметом Сережи. Ему интересно было слушать об устройстве государственной машины, о правах людей, и о том, какой прекрасной стала страна в последние несколько лет. В такие моменты распирала гордость: как же плохо было раньше и насколько лучше, свободнее стало дышаться теперь. И маленький Разумовский совсем не понимал, почему все возлагали такие надежды на одном из новых кандидатов в президенты — старый ведь отлично справлялся со своими задачами, верно? Некоторые старшие ребята почему-то были с этим не согласны: Сережа слышал, как они отпускали колкости в сторону президента, обсуждали и осуждали его, но никак не мог разобраться, что именно настолько их раздражает? Вот он всегда голосовал бы только за него! К тому же, Тамара Сергеевна, пожилая учительница обществознания, говорила, что среди кандидатов не было ни одного разумного человека, и они бы только разрушили все, что создавалось годами. У Сережи не было оснований ей не верить. В конце концов, ему было всего девять, а она прожила целую жизнь и наверняка знала побольше него! Рабы, казалось, тоже были не вполне с ней согласны, но их все равно никто не стал бы слушать. Им ведь и голосовать-то даже не разрешалось, что они могли бы решить? К тому же, всем было известно, что даже взрослые рабы понимали в политике даже меньше, чем девятилетний Сережа — они вообще мало чем интересовались, а все их время было занято тем, чтобы лишний раз обворовать хозяина. По крайней мере, так говорила Тамара Сергеевна. Разумовский общался с рабами слишком мало, чтобы понять, права ли она, но ведь учитель не может ошибаться, правда? — Ребята, присаживайтесь, — мягко просит Тамара Сергеевна, усаживаясь за учительский стол. Один раз Сережа проходил мимо учебного кабинета, когда она вела занятие у рабов, с которыми не была так добра. Она кричала и, судя по звукам, даже била кого-то из них, поэтому Сережа был рад, что со свободными она вела себя спокойно и даже по-доброму. Вывести из себя ее было сложно, и Разумовский боялся даже представить, насколько же плохо должны были вести себя рабчата, чтобы навлечь на себя ее гнев. Хорошо, что среди них подобных хулиганов не было. Даже Гречкин — и тот вел себя спокойно, слушал внимательно и записывал каждое слово. Для него это было важно: не раз Сережа слышал, как Кирилл самодовольно обещал, что станет президентом в будущем и все-все изменит. Разумовский представить боялся, как бы изменилась страна с таким правителем: Гречкин наверняка лишил бы рабов всех прав, которые они годами добивались: сейчас им хотя бы можно было получать образование, пусть и в отдельных школах, а раньше им и этого не позволялось. — Итак, сегодня поговорим о рабстве, — Тамара Сергеевна задорно подмигнула Сереже, а он поспешил улыбнуться в ответ. — Кто знает, почему было введено рабство? Вверх поднялось несколько рук, и учительница наугад тыкнула пальцем в одну из одноклассниц Сережи. Та подскочила на ноги и выпалила: — Рабство было введено, как наиболее гуманный способ наказания преступников! Тамара Сергеевна одобрительно кивнула, и девочка опустилась на свое место с идеально ровной спиной. А учительница продолжила, чуть помолчав: — Все верно, раньше осужденных отправляли на смертную казнь либо наказывали другими бесчеловечными способами, — она улыбнулась ученикам, внимательно оглядывая их, а Сережа принялся бездумно рисовать что-то. Все это рассказывал когда-то отец, поэтому вряд ли ему удалось бы услышать хоть что-то новое. — Сейчас же было найдено куда более разумное решение: осужденным просто необходимо отработать отведенный им промежуток времени в подчинении у кого-нибудь из свободных. Сережа вздохнул. Перед глазами снова встало лицо того темноволосого парня. Он не был похож на жуткого преступника, но почему-то все равно вынужден был работать наравне с теми, кто сделал что-нибудь ужасное. Разве это было справедливо? А некоторым приходилось работать до самой старости, просто потому что им не повезло оказаться ребенком какого-нибудь негодяя. — Есть вопросы? — услышал Сережа добрый голос учительницы. Разумовский нахмурился. Задавать вопросы на уроках он не любил до ужаса. Всегда казалось, что именно его поднимут на смех или что он спросит что-нибудь глупое, бессмысленное. Но в этот раз что-то было иначе, и вопрос вырвался сам собой: — А почему дети должны расплачиваться за долги родителей? Разве это справедливо? Тамара Сергеевна нахмурилась, даже на мгновение словно бы потеряла самообладание, растерянно поправила прическу, а затем начала отвечать медленно, раздумывая, но заметно оживляясь по мере ответа: — Это справедливо, потому что… Потому что их родители не были в состоянии обеспечить им достойную жизнь и достойное образование. И раньше такие дети просто пропадали и начинали творить разные ужасы. Сейчас в детстве им обеспечивают достойное образование, а потом помогают найти работу. Сереже захотелось возразить что-то хотя бы из принципа, но сказанное звучало слишком логично. Действительно, в том, чтобы быть рабом, вообще-то даже были свои плюсы. Конечно, иногда к ним относились предвзято, но вместе с тем, казалось, им позволялось даже несколько больше, чем им, свободным. — К тому же, — продолжила учительница, — многие из них могут посещать такие места, которые нам с вами даже не снились. Вместе со своими хозяевами рабы богачей могут оказаться в обществе знаменитостей. Вы встречали когда-нибудь знаменитостей? Она окинула Сережу внимательным взглядом, и тот поспешил помотать головой. Куда ему, сироте, было до знаменитостей? Они бы даже на него не посмотрели. Разумовский соврал бы, если бы сказал, что не хотел бы встретить кого-нибудь известного. Например, программиста, о котором он недавно читал — Томаса Зальцхюгеля. Тот создал целую соцсеть, когда был еще студентом, и стал одним из самых богатых людей мира. И Сережа мечтал, что когда-нибудь сможет пожать этому невероятному человеку руку. А может, даже сможет поработать вместе с ним. И почему рабы могли встретить его, а у него, Сережи, свободного ребенка, не было такой возможности? Стало завидно. Разумовский нахмурился и со злостью посмотрел на небольшой набросок, который он нарисовал, слушая Тамару Сергеевну. Снова глупый Олег. И почему именно он? Разве мало было в детском доме рабов? — И в целом, Сережа, — мягко привлекла его внимание учительница, — если бы рабам так не нравилось то, что с ними происходит, они бы ведь наверняка дали знать? Вон, когда вырубали деревья в парке, люди вышли на улицы и отстояли его. А где толпы рабов, если им так плохо? Где они? Женщина развела руки в стороны, а Разумовский виновато опустил глаза. Черт его дернул задать этот глупый вопрос. Все и так понятно было. Неужели он не мог додуматься до такого простого ответа? Ведь все лежало совсем на поверхности, стоило только немного задуматься… — Все понятно? — с улыбкой спросила Тамара Сергеевна, и Сережа кивнул, не поднимая головы. — Ну и хорошо. Молодец. Разумовский удивленно раскрыл глаза и недоверчиво посмотрел на учительницу. Та улыбалась ему, совсем спокойная и уверенная. В ее глазах не было ни грамма раздражения из-за такого дурацкого вопроса, и от сердца немного отлегло. — Молодец, что задаешь вопросы, — объяснила Тамара Сергеевна. — Умные люди должны задавать вопросы. А иначе какой же это умный человек? Сережа эту фразу запомнил навсегда. Возможно только, что ею Тамара Сергеевна добилась совсем не того, чего хотела. *** — Присаживайтесь, — просит Павел Михайлович, и Сережа спешит вернуться на свое место. Гриша бубнит что-то, но возвращается к своей возлюбленной, бросив на раба злобный взгляд. Тот размазывает кровь по лицу и пытается подняться, тяжело дыша. Кажется, ему действительно серьезно досталось, и Разумовский хочет было подняться и помочь ему, проверить его состояние, вытереть его лицо… но его обгоняет Павел Михайлович. Он проходит через всю аудиторию прямо к снова свалившемуся на пол парню, тот сжимается, словно ожидая нового удара, беззвучно плачет, опускает голову, лишь бы ни с кем взглядом не столкнуться и не навлечь на себя еще чей-нибудь приступ злости. От осторожного прикосновения Павла Михайловича парень вздрагивает и зажимается сильнее. Преподаватель присаживается перед ним на корточки, что-то тихо говорит и помогает подняться, усаживая за одну из задних парт, а затем оборачивается к остальным рабам, выстроившимся у стены, повторяя просьбу: — Присаживайтесь. Они переглядываются, переминаются с ноги на ногу, а затем медленно занимают свободные места. Студенты, позади которых садятся рабы, морщатся, вздыхают, цокают, нисколько не скрываясь, но не протестуют — не хочется преподавателя разозлить. Павел Михайлович — полный мужчина лет тридцати пяти. У него, пожалуй, даже слишком большие для его лица глаза, тонкие губы и короткие темные волосы. Сережа никогда не видел его ни в чем, кроме строгого костюма, который никак не вяжется с его веселым, совсем не преподавательским характером. — Семенов, напомни, пожалуйста, что мы изучили на прошлой паре? — прищуривается Павел Михайлович, возвращаясь к своему столу. Гриша оглядывается на свою подружку, но та отмахивается, мол, «справляйся сам». Сережа победно улыбается. Теперь Павел Михайлович будет всю пару периодически задавать вопросы Семенову, а тот наверняка будет блеять, мычать, не в силах ответить, потому что никогда и ничего не учит. И ведь у него наверняка даже конспектов нет, чтобы подсмотреть. Молчание затягивается, а внутри Сережи зарождается какое-то приятное чувство превосходства. Хоть кто-то в этом университете справедлив и хоть кто-то может поставить этого идиота на место. — Так что? — продолжает улыбаться Павел Михайлович. — Да не помню я! — раздраженно отзывается Гриша, и Сережа отчетливо слышит, как тот бубнит: — Учим этот глупый английский, а он нам даже не пригодится никогда… Павел Михайлович, кажется, это замечание тоже улавливает. Его поза меняется: он свободно откидывается на спинку стула, расплывается в еще более широкой улыбке и смотрит как-то задорно. — Что ж, раз уж английский вам все равно не нужен, предлагаю сегодня затронуть куда более интересную и актуальную для всех нас тему, — его взгляд пробегается по напряженно слушающим его рабам. — Поговорим про то, как устроено государство. — А вы что, политологом заделались? — едко интересуется Гриша, уязвленный своей неудачей. — Нет, — пожимает плечами преподаватель. — Просто давно интересуюсь темой и решил обсудить ее с вами. Вы же молодые умы. Может, мне глаза на что-нибудь откроете, а? Студенты переглядываются, перешептываются, но, кажется, принимают условия игры. Все они прекрасно знают, о чем пойдет разговор, но не хотят в нем участвовать — ведь их мнение с большой вероятностью не совпадет с мнением Павла Михайловича. — Хорошо, первое правило сегодняшней пары: мы не произносим слова «раб» и «рабство». Вместо них будем использовать слова «наемные работники» и «работа», — объясняет преподаватель, а затем оглядывая напряженных парней и девушек, мужчин и женщин самого разного возраста внимательным взглядом. — Так будет лучше? Сережа оборачивается. Рабы переглядываются и неуверенно кивают. А Разумовский впервые за долгое время хочет не согласиться с Павлом Михайловичем. — Но разве от смены термина значение изменится? — возражает он. — Рабство не перестанет быть рабством, если мы будем его называть по-другому. Преподаватель задумчиво прищуривается, оглядывает Сережу внимательным взглядом, а затем улыбается как-то довольно и даже гордо. У Разумовского от этого щеки начинают гореть. Почему он так смотрит? — Вот за что я Вас уважаю, Сергей — так это за правильные вопросы, — отвечает Павел Михайлович, а Разумовский невольно вспоминает свою учительницу из детского дома. — Вы правы, мы не поменяем структуру, исправив название. Однако я не думаю, что некоторым из присутствующих на этой паре будет приятно слышать в свою сторону слово «раб». Как думаете? И Сереже приходится согласиться. Ведь «раб» действительно звучит плохо. По крайней мере, он бы точно оскорбился.