Добровольное рабство

С Олегом они встретились только пару недель спустя. Тот сидел рядом с тем же малышом в той части двора, где играли рабчата, периодически оглядывал свободных хмурыми взглядами и снова концентрировал внимание на своем маленьком друге. Шура старательно рисовал что-то на доступном ему кусочке асфальта неизвестно откуда взявшимися мелками. К себе он прижимал того самого звереныша, которого забрал из игровой свободных. Вокруг еще не до конца подсохла грязь, дорожка местами была покрыта лужами, и Сережа зябко поежился, глядя на рассевшихся на земле рабчат. На самом деле, часть, отведенная для них, была куда скучнее, чем вторая. Совсем малыши, вроде Шуры, конечно, вели себя почти так же, как свободные дети: играли с простенькими игрушками, позволяли себе смеяться, пусть и совсем тихо, чтобы никто не услышал, рисовали на небольшом кусочке садовой дорожки, если находилось чем. Взрослые же вели себя куда более сдержанно: либо сидели прямо на земле, сжавшись и поглядывая на воспитателей, словно в ожидании удара, либо бесцельно слонялись из стороны в сторону в полном молчании, даже почти непереглядываясь между собой. Пока на стороне свободных кипела жизнь, кто-то кричал, кто-то играл в подвижные игры, кто-то пел или танцевал, на второй половине двора словно обитали призраки. Неудивительно, что никто из свободных не хотел взаимодействовать с этими странными детьми. Заметив Сережу, Олег ухмыльнулся, и ухмылка эта была страшной, почти хищной. Когда он едва заметно кивнул в знак приветствия, Разумовский повторил его движение и поспешил отвернуться и усесться на землю под большим деревом. Здесь было уже давно облюбованное им место между крупных корней, куда можно было сесть и рисовать. Смотреть на Олега Сережа совсем не хотел: ему действительно было совсем неинтересно знать, чем он там занимается. И все-таки периодически Разумовский бросал на них с Шурой короткие взгляды. Первое время вокруг ходили воспитательницы, старательно создавая иллюзию работы: на самом деле, им никогда не было особенно интересно, чем занимались дети, но если бы случилось что-то плохое, то досталось бы всем. Впрочем, что-то плохое происходило крайне редко, поэтому очень скоро дети оказались предоставлены самим себе. Сережа такие моменты не любил, потому что это всегда развязывало руки самым отъявленным придуркам, вроде Гречкина и его шайки. Если при воспитательницах он еще сдерживался, то без них он превращался в настоящего урода. — Эй, придурки! — услышал Разумовский довольный голос Кирилла. Тот стоял у асфальтированной дорожки, смотрел в сторону рабчат и ухмылялся так, словно задумал что-то действительно гадкое. Рабчата, растерянные неожиданным окриком, начали переглядываться, кто-то поднялся на ноги и подошел к той же дорожке, не решаясь на нее ступить, кто-то, напротив, постарался отползти подальше, пока не началось что-нибудь жуткое. Сережа заметил, как Олег быстро сказал что-то Шуре и, дождавшись от него понятливого кивка, встал перед ним так, чтобы закрыть от чужих взглядов. — Вы, может быть, и живете с нами, но не забывайте, где вы родились и проживете всю жизнь! — издалека начал Гречкин, ступая на дорожку. А затем поднял руки вверх и выкрикнул: — Так что добро пожаловать домой! Рядом с ним появились несколько ребят, его друзей, и те, кто был наиболее подвержены влиянию Кирилла. Сережа даже не сразу понял, что произошло: в какой-то момент рабы закричали и бросились к забору, словно смогли бы там спрятаться, а свободные захихикали. Разумовскому пришлось даже выглянуть из-за ствола дерева, чтобы разглядеть, что именно так его развеселило, и он задохнулся от шока: дружки Гречкина зачерпывали противную грязь прямо голыми руками и швыряли ее в сторону пытающихся спастись от этого обстрела рабчат. Кому-то из них сгустки грязи попали в волосы и теперь стекали по лицу черными вязкими каплями, кому-то повезло чуть больше, и они теперь стояли в грязной одежде, но с чистыми лицами, а кто-то умудрился отбежать достаточно, чтобы снаряды друзей Гречкина их не настигли. Гречкин сделал характерный жест рукой, останавливая свою шайку, и вальяжно прошел на вторую половину, засунув руки в карманы, а Разумовский нашел глазами Олега. Тот так и не сдвинулся со своего места, только продолжал стоять, глядя на Гречкина исподлобья, прикрывая собой Шуру и игнорируя испачканную футболку. Наверняка эта липкая грязь была жутко холодной и неприятной, и Сережа невольно восхитился выдержкой рабчонка. Кирилл подошел прямо к нему, ухмыльнулся в лицо и что-то прошипел. Разумовский подошел поближе, чтобы лучше видеть, что происходило, и успел уловить злобное: «…в наши комнаты заходить». От того, как сжались кулаки Олега, Сереже стало не по себе. Тот был чуть ниже тощего дылды Гречкина, но пошире в плечах, но на стороне Кирилла была целая шайка. И неизвестно было, кто вышел бы победителем, если бы началась драка. — Что, так боишься нас, что пытаешься показать свое превосходство, пока есть возможность? — Олег говорил тихо, но Сережа все равно слышал каждое слово так, словно стоял совсем вплотную к буравящим друг друга взглядами мальчикам. — Ты просто трус, Гречкин. Сережа вздрогнул, когда в живот Олега прилетел тяжелый удар Гречкина и тот согнулся, закашлявшись. Шура неуклюже вскочил на ноги и вскрикнул, беспомощно оглядываясь по сторонам, сталкиваясь взглядом с Сережей и безмолвно прося о помощи. И тот, может быть, и хотел бы помочь, но идти против Кирилла и его компании было чертовски страшно. Олег не сдержал стона, когда его пнули в живот, и упал на колени, а дружки Гречкина навалились со всех сторон, вступая в драку. Они колотили его, пинали, что-то кричали, а свободные дети и рабчата неподвижно стояли, следя за происходящим. Никто, даже ребята постарше, не пытались даже все прекратить или позвать воспитательниц. В какой-то момент Шура бросился к дерущимся, но его отбросили тяжелым пинком ноги, и он свернулся на земле, не плача даже, словно затаившись. И в тот момент Сережа не выдержал. В два больших шага он преодолел расстояние до Гречкина и, вложив в толчок всю злость, скопившуюся внутри, отпихнул того подальше от Олега. Его дружки даже замерли на мгновение от такой наглости, а Кирилл недоверчиво уставился на Разумовского, в тот момент готового, казалось, убить любого, кто попытался бы ему навредить. Какая-то необъяснимая уверенность наполнила все его тело, и он выкрикнул: — Отвали от него, Гречкин! От неожиданности Кирилл нахмурился и спросил совсем тихо: — Ты что, охуел? — Оставь их всех в покое, — отозвался Разумовский. — Они тебе ничего не сделали! Гречкин стер пот с виска рукавом свободной рубашки, окинул Сережу внимательным, злым взглядом, затем посмотрел на отчаянно пытавшегося подняться Олега и тихо, но твердо приказал своим дружкам: — Бейте их. Разумовский даже закричать не успел, когда удары стали сыпаться и на него. Кто-то больно пнул его в живот, выбив воздух из легких, кто-то зарядил кулаком в висок, отчего перед глазами на мгновение потемнело, кто-то, судя по характерному хрусту, сломал ему нос… Сережа даже боли не чувствовал, только принимал удары, стараясь не кричать слишком громко — стыдно было показать свою слабость. В ушах шумело, перед глазами встала пелена, как будто Разумовский собирался вот-вот расплакаться или потерять сознание, а в груди закипала злость на самого себя за то, что ввязался. Мог же отсидеться в стороне, как и всегда, и тогда все было хорошо. — Волков! Разумовский! Быстро встали! — услышал Сережа злой голос воспитательницы. Голова болела, тошнило, но Разумовский поспешил сделать попытку подняться на ноги. Получилось не сразу, потому что перед глазами поплыло, а ноги подогнулись, но со второго раза Сереже все-таки удалось принять вертикальное положение. Олег поднялся следом и встал, оставив между ними с Разумовским достаточное расстояние, чтобы Сереже не было неприятно. По крайней мере, тому показалось, что именно эту цель преследовал мальчик. И это вообще-то было даже мило с его стороны. — Вы что здесь устроили?! Воспитательница подошла ближе, угрожающе нависнув над мальчиками и почему-то смотря только на Сережу с Олегом, но не на Гречкина, который вообще-то все и устроил. Наверняка опять спустят ему все, найдя других виноватых. — Сережа, вот от тебя я такого не ожидала! — разочарованно сказала женщина, размахивая руками. — Ввязываешься в драки? — Но Кирилл… — Не хочу ничего слушать! — зарычала воспитательница, а затем грубо схватила Сережу и Олега за руки и повела ко входу в здание. Разумовский подавил в себе порыв вырваться и сбежать куда-нибудь — только хуже будет. — С директором разбираться будете! Мне за это все не платят! От обиды и несправедливости на глаза выступили слезы, но Сережа сжал зубы покрепче и изо всех сил попытался не расплакаться. Он ведь не был виноват, это не он начал! Так почему наказывали только его и Олега, который тоже ничего плохого не сделал! Даже не ударил Гречкина, хотя наверняка мог бы! Когда воспитательница приказала им сесть на стулья рядом с дверью в кабинет директора и зашла внутрь, Сережа опустил голову, спрятав лицо за отросшими волосами, и уставился в пол. Было чертовски обидно, и не только за себя, но и за Олега тоже. Из груди вырвался всхлип. Сережа поспешил стереть все-таки вытекшие из глаз слезы и вздрогнул, услышав хриплый голос Олега: — Ты чего? Ревешь, что ли? — Не реву, — отозвался Разумовский, зажмурившись. — Незачем тебе было лезть в это, — вздохнул Олег. — Так бы только меня наказали, а теперь нам обоим попадет. — Это нечестно, — пробубнил Сережа. — Несправедливо. — А жизнь вообще несправедлива, Сережа. От того, каким голосом это было сказано, у Разумовского по спине пробежали мурашки. Почему-то эти слова звучали неожиданно серьезно и по-взрослому. Совсем не так, как должны были звучать слова ребенка девяти лет. *** — Сергей, задержитесь, пожалуйста. Разумовский удивленно поднимает голову, глядя на собирающего вещи Павла Михайловича. Тот смотрит на него внимательно, не отрываясь, и Сережа пытается прикинуть, что такого он мог сделать, чтобы его попросили остаться после пары. Неужели что-то, связанное с последней контрольной? Хотя вообще-то он был уверен во всех ответах и вряд ли мог ее завалить. Может быть, Павел Михайлович решил, что Разумовский списал? Тоже маловероятно, ведь он всегда учился достаточно хорошо. Когда дверь за последним студентом и рабом закрывается, Сережа подходит к преподавательскому столу и выжидающе смотрит на Павла Михайловича. Тот еще некоторое время буравит Разумовского взглядом, а затем вздыхает и говорит: — Сергей, студентам ведь всегда нужны деньги, верно? Разумовский хмурится. Начало звучит не очень. Как будто Павел Михайлович вот-вот начнет предлагать ему какие-нибудь финансовые пирамиды или, что еще страшнее, вебкам. Или проституцию. Или… — Да, Павел Михайлович. Деньги вообще никогда не помешают. — У меня есть знакомый, — тихо говорит преподаватель, оглядываясь на дверь, а Сережа про себя думает, что с каждой фразой это все больше похоже на предложение стать проституткой… проститутом. — Он ищет работника. — И чем я вам могу помочь? — сглатывает Разумовский. Вообще-то еще не поздно сбежать. — Ему нужен программист, — объясняет Павел Михайлович, а у Сережи гора падает с плеч. — А ты, вроде, парень толковый. Говорят, лучший в группе. Не хочешь к нему попробоваться? Внутри появляется надежда. Ему действительно чертовски нужны деньги, причем чем быстрее и больше, тем лучше, потому что его цель не ждет ни минуты. И сейчас, когда появилась такая возможность, отказываться от нее было бы настоящим преступлением. — Я? Конечно, Павел Михайлович, я бы очень хотел! — Отлично, — улыбается преподаватель. — Тогда я тебе сброшу по почте его данные. Позвони ему обязательно. Я думаю, у тебя получится. Сережа широко улыбается и кивает. — Конечно! Спасибо! — Ну, иди давай, — усмехается в ответ Павел Михайлович, и Сережа спешит выскочить за дверь. Неужели у него действительно появилась надежда? Верится с трудом. Столько месяцев он искал работу, устраивался, увольнялся, снова устраивался и вылетал из-за своего упрямого характера. Хочется верить, что хотя бы в этот раз он сможет удержаться на месте подольше. Ведь Павел Михайлович не может предложить ему что-то плохое, верно? Уже выходя из здания университета, Сережа вытаскивает из кармана телефон и с удивлением смотрит на пришедшее уведомление. Кто-то прислал сообщение не меньше пятнадцати минут назад, но номер у Разумовского почему-то не записан. Поспешно нажав на уведомление, он смотрит на короткий текст и чувствует, как земля уходит из-под ног. Это то, что он так боялся увидеть. Надежда, едва зародившаяся, исчезает с каждой буквой, Сережа плетется по улицам Петербурга и изо всех сил сдерживает слезы. В носу щиплет, перед глазами встает знакомая пелена, и Разумовский злится на самого себя и на человека, приславшего это сообщение. Ведь все было почти хорошо. Почему же в один момент все начало рушиться? Сережа убирает телефон обратно в карман и трясет головой, а перед глазами все равно остается жуткое предложение: «Приношу свои извинения, но товар выкупили сегодня утром. Если желаете, можете посмотреть наш каталог и выбрать себе товар на замену».