Добровольное рабство

— Сережа, ты очень меня расстраиваешь, — вздохнул директор, долговязый тощий мужчина с острыми чертами лица, сплетая свои длинные пальцы и подаваясь вперед всем корпусом, разглядывая сжавшегося на большом и жутко неудобном стуле Разумовского. Его глаза с хищностью ястреба, готового вот-вот наброситься на жертву, разглядывали мальчика, который изо всех сил пытался казаться меньше, чем он был на самом деле. — Владимир Николаевич, но ведь это нечестно, Кирилл сам, — попытался возразить Сережа, но его грубо перебили. — Если Кирилл что-то сказал, это совсем не значит, что нужно затевать драку. Разве вас не учили, что кулаки — это последнее, к чему стоит прибегать во время конфликтов? — голос директора был хриплым, низким, пробирающим до костей. — Но… — К тому же, — мужчина откинулся на спинку мягкого кресла, взял в руки какой-то документ и внимательно вчитался в его содержимое, а затем продолжил: — Эта драка началась — подумать только! — из-за раба. Сережа опустил голову, разглядывая причудливые узоры на ковре. Смотреть в глаза директору было стыдно до жути, даже несмотря на то, что Сережа вообще-то почти не сделал ничего плохого. Разве плохо помогать тем, кому эта самая помощь нужна? Мама всегда говорила, что нужно быть добрым к ближнему, даже если этот самый ближний — раб. И к маме хотелось прислушиваться больше, чем к глупым воспитательницам или к жуткому директору. — Так, ладно, — вздохнул директор, откладывая документ в сторону. — Сережа, на первый раз я тебя прощу. Но если еще раз ты ввяжешься в конфликт, связанный с рабами, то мне придется на время переселить тебя в их комнаты. Разумовский, уже хотевший было сдержанно поблагодарить директора, едва не свалился со стула от ужаса. Переселение в комнаты рабов было одним из самых суровых наказаний для свободных. Некоторые даже предпочитали отправиться на несколько дней в комнату-одиночку, прозванную здесь карцером, чем провести хоть несколько минут в одном помещении с рабчатами. Те, кто прошел это испытание, говорили, что там ужасно воняло и что по комнатам толпами бегали тараканы, мыши и прочие жуткие твари, а некоторые рабы мочились прямо под себя, не добегая до вечно занятого туалета. Да и вели они себя в целом как животные, а не как люди. И меньше всего Разумовскому хотелось все это увидеть и испытать на себе. От нахлынувших эмоций руки Сережи затряслись, в носу защипало, а сердце забилось быстро-быстро, подкатывая к горлу неприятным комком. Чертов Волков, если бы он не зашел в их комнату и не позволил своему мелкому другу взять ту игрушку, то Гречкин не разозлился бы и всей этой чертовой драки не было бы. Да и сам Разумовский хорош — ввязался в драку, хотя мог просто отсидеться где-нибудь. Не впервые ведь свободные нападали на рабов, и раньше это Сережу почему-то нисколько не волновало. — Ладно-ладно, — благодушно махнул рукой директор, заметив слезы, выступившие на глаза мальчика. — В любом случае, сейчас тебе это наказание не грозит. Отделаемся предупреждением, ладно? Он подмигнул Сереже, а тот быстро-быстро закивал, даже подскакивая на ноги от переизбытка эмоций. Разумовскому очень-очень хотелось поблагодарить директора от всей души за то, что тот простил ему эту драку, но слов не находилось, а из груди вырывались только сдавленные всхлипы. А мысленно Сережа пообещал себе, что больше никогда даже не заговорит с Олегом. Уж слишком много неприятностей тот нес за собой. Не хватало еще ввязаться во что-нибудь, что навсегда разрушит жизнь еще совсем маленького Разумовского. Не зря же папа говорил, что беречь честь нужно смолоду. Было там еще что-то про платье, но Сережа платьев никогда не носил, поэтому для него эта часть была совершенно бессмысленной. А вот запомнить слова про честь почему-то казалось Сереже чем-то чрезвычайно важным. — Хорошо, ты можешь идти, — тихо сказал директор, кивнув на дверь, и Разумовский поспешил выскочить в коридор. Почему-то казалось, что если он задержится внутри чуть дольше, то его обязательно отведут в комнаты рабов, а переживать это все еще совсем не хотелось. Оказавшись снаружи, Сережа на мгновение прижался спиной к двери, прикрыл глаза и выдохнул. Щеки горели, но плакать уже почти не хотелось. Постепенно и дыхание пришло в норму и уже через несколько мгновений Разумовский наконец выпрямил спину и посмотрел на Олега, с интересом следившего за его движениями. Одними глазами тот словно спрашивал: «Ну как? Как все прошло?» Сережа поспешил отвернуться. Он же обещал себе, что не станет говорить с Волковым, и это обещание он хотел обязательно сдержать. К тому же, это должно было стать не такой уж сложной задачей, учитывая то, что рабы и свободные пересекались весьма редко. — Идем? — услышал Разумовский расслабленный голос одной из воспитательниц и поспешил кивнуть. Казалось, перед тем, как уйти, со стороны Олега он успел уловить брезгливо брошенное: «Кто бы сомневался». В их с соседями комнате его никто, конечно, не ждал. Друзей у Сережи здесь и так было немного, а выступить против Гречкина, еще и в защиту рабчат, было подобно смертному приговору. Теперь Разумовскому оставалось надеяться, что он не попадет в категорию изгоев. Это было не так страшно, как поселиться в комнату рабчат, конечно, но все равно малоприятно. Ребятам, попавшим в немилость коллектива, устраивали бойкоты, полностью игнорируя их существование, а в какой-то момент могли подготовить какую-нибудь пакость. И выбраться из такого статуса было тяжело — один парень, подставившись в свои семь проходил изгоем до самого выпускного. Сережа помнил, как его позвали посмотреть, что будет, если подкинуть бедняге сырую рыбу в кровать. А ведь тогда Разумовский искренне повеселился вместе со всеми. Ему казалось забавным, как скривилось лицо парня, как он вскочил на ноги, откинув одеяло и глядя на склизкого карася, которого достал кто-то из старших. Тогда это казалось чем-то абсолютно нормальным. Но сейчас почему-то вызывало лишь отвращение. Никита, один из соседей Разумовского, лениво поднял голову, смерил мальчика внимательным взглядом и лениво кивнул в знак приветствия. Он был немногим старше Сережи и всегда выступал в роли своеобразного наставника. Когда Сережу только-только привезли, тот помог ему разложить немногочисленные вещи и даже провел небольшую экскурсию по детскому дому. И пусть подружиться им так и не удалось, но Разумовский к нему испытывал уважение. Тот был… добрым. И куда более справедливым, чем многие здесь. Юркнув под одеяло и накрывшись с головой, Сережа зажмурился. Сейчас волнение отступило, а неприятные последствия драки снова вышли на второй план. Нос болел нещадно, а мысли разбегались. Наверно, стоило дойти до медпункта, но медички наверняка снова не было на месте, а слоняться по всему детдому и искать ее не хотелось. — Эй, бедолага, — услышал Сережа голос Никиты. — Ты б хоть кровь из-под носа стер. Разумовский откинул одеяло и попытался найти глазами хоть что-то, в чем можно было бы увидеть себя. Рядом ничего не оказалось, поэтому, решив поверить соседу на слово, Сережа вскочил с кровати и понесся к туалету, который, к счастью, оказался свободным. Глядя на то, как окрашенная в красный вода стекает в желтовато-белой раковине, Сережа почему-то думал только о том, какое же наказание ждало Олега. Ведь это Сереже удалось отделаться предупреждением… но у рабчат такой роскоши не было. *** — Виктор Александрович, как же так? — растерянно спрашивает Сережа, даже не удосужившись постучать. Мужчина, возвышающийся над широким письменным столом, поднимает голову, отрываясь от изучения документов, и смотрит на него недовольно. Разумовский явно ему помешал, но сейчас это — последнее, что его волнует. Еще увидев его впервые, Сережа почувствовал себя чертовски неловко. Когда злые карие глаза оценивающе оглядывали его, когда тонкие брови сдвигались к переносице, когда непропорционально большая рука хватала расческу и поправляла упавшие на широкий лоб темные пряди, Разумовский искренне боялся, что этот человек может сделать что-то… плохое. Словно в нем сидел сам Дьявол. Сейчас от страха не осталось и следа, и черты серьезного бизнесмена уже не кажутся такими устрашающими. Возможно, у Сережи просто нет времени в них вглядываться. — Что вы хотели? — холодно спрашивает тот. — Вы же обещали, что придержите того раба для меня! Мы же договаривались. Мужчина цокает и закатывает глаза, даже не пытаясь скрывать от посетителя своего раздражения. Сережа сглатывает, но сжимает кулаки и пытается выглядеть как можно увереннее. — Сергей, я устал ждать, когда Вы заплатите. Мне предложили очень хорошую сумму, в несколько раз превышающую рыночную стоимость этого раба, и я не стал отказываться — Но ведь… — Сергей, я вынужден попросить Вас удалиться, — Виктор Александрович переплетает пальцы и смотрит на Разумовского серьезно, даже немного зло. От этого взгляда становится неловко, и Сереже больше всего хочется развернуться и уйти куда-нибудь, но он проходит вперед и падает на один из стульев рядом с мужчиной. — Виктор Александрович, скажите хотя бы, кто его выкупил! Сережа почти готов вцепиться в пиджак мужчины и вытрясти из него нужную информацию, но удерживается на одной лишь вере в то, что тот пожалеет бедного студента, так и не успевшего найти нужную сумму. — Сергей, — вздыхает тот. — Давайте признаем: тот раб был Вам не по карману. Если желаете, мы можем подобрать Вам раба подешевле. У нас представлены товары из разной ценовой категории и… — Но мне нужен был именно тот раб! — возражает Сережа. — Послушайте, — Виктор Александрович прикрывает глаза и шумно выдыхает, словно пытаясь успокоиться. — Наверняка ведь мы сможем подобрать его дешевый аналог. Рабов для охраны много. К тому же, с ним было тяжело работать, он не поддавался дрессировке, так что Вам должно быть только на руку… — Мне нужен был именно тот, — упрямо повторяет Разумовский сквозь зубы. — Тогда ничем не могу Вам помочь. Виктор Александрович улыбается ему, а затем снова концентрируется на бумагах, давая понять, что разговор закончен. А Сережа в очередной раз едва удерживается от того, чтобы не наброситься на этого человека, потому что то, что он сделал — это просто… Это ведь неправильно, несправедливо, нечестно. «А жизнь вообще несправедлива, Сережа», — раздается в голове знакомый голос. Сереже хочется закричать: «Неправда! Я тебе докажу, что может еще быть что-то хорошее в нашей с тобой жизни!» Только все хорошее сейчас постепенно ускользает, и Разумовский не в силах это остановить. — Пожалуйста, — предпринимает новую попытку Сережа, склоняясь почти вплотную к столу и смотря на мужчину самым жалобным взглядом, на который он только способен. — Просто скажите имя покупателя. Мы с ним сами все решим. — Это невозможно, — отзывается Виктор Александрович, не глядя на Разумовского. — Наши сделки проходят строго конфиденциально, и мы не имеем права разглашать личную информацию наших покупателей. Сережа хлопает по столу и вскакивает на ноги, снова привлекая внимание мужчины. Внутри закипает злость. — Да пошли Вы к черту! — рычит он, впиваясь ногтями в ладони. Глаза бизнесмена недобро блестят, тот медленно поднимается на ноги и складывает руки на груди, оглядывая Разумовского пристальным взглядом, от которого по спине снова бегут мурашки. — Я сам найду и покупателя, и того раба! А Вы… Сереже хотелось бы сказать что-то угрожающее, но противопоставить что-то человеку, на стороне которого деньги и власть, он просто не может. Поэтому, еще раз хлопнув рукой по столу, — чтоб наверняка! — он выскакивает из кабинета под внимательными взглядами напрягшихся охранников. Только оказавшись на улице, он позволяет себе отдышаться. У него действительно могут быть серьезные проблемы после того, как он нахамил такому серьезному человеку. А ведь он с таким трудом договаривался о встрече с этим бизнесменом, чтобы лично обсудить подробности договора и прийти хоть к какому-то соглашению. А теперь все старания летят к чертям, а Сережа снова оказался в самом начале своего пути. И кажется ему, что это не последнее испытание, которое приготовила ему судьба. Но на что ни пойдешь ради спасения дорогого тебе человека, верно?