Добровольное рабство

Сережа ненавидел быть на виду. Еще впервые попав в детдом, он с самого начала стал подыскивать себе укромные места, где можно было бы скрыться от чужих глаз, провести время в тишине за чтением чего-нибудь или рисованием. И пусть возможностей спрятаться всегда было не слишком много, Разумовский все равно научился урывать удачные моменты, когда поблизости не оказывалось никого из воспитателей и можно было шмыгнуть в один из тайников. Их было всего несколько. На лестнице возле входа на чердак. Дверь там всегда была закрыта, поэтому забраться туда было невозможно, но если прижаться спиной к стене и сесть на самую верхнюю ступеньку, то можно было отлично укрыться и просидеть так до тех пор, пока внизу не раздадутся окрики воспитателей, пытающихся собрать разбредшихся детей или пока кто-нибудь не начнет подниматься. Под лестницей в подвал. Можно было забиться в угол, прижавшись к обратной стороне ступеней. Здесь всегда было плохо со светом, но с первого этажа пробивались его тонкие полоски, и если повернуть книгу или альбом под правильным углом, то глаза даже почти не уставали. Под кроватью. Там всегда было пыльно и грязно, и Сережа вылезал перепачканный с ног до головы, но если первые два места были совсем недоступны, то это было неплохой альтернативой. Да, Сереже приходилось постоянно утирать нос и сдерживать чихание, но в целом это было не так плохо. И свой десятый день рождения он предпочел бы провести в одном из своих тайников. Едва только проснувшись, он с трудом разлепил глаза, оглядел уже пустую комнату сонным взглядом и потянулся к одному из ящиков своей тумбочки. Быстро выудив из него толстую потрепанную тетрадь, он послюнявил палец, как делал когда-то папа, открыл ее на одной из страниц, вырисовывал небольшую палочку и перечеркнул ее вместе с тремя соседними. Такое он подсмотрел когда-то в фильме. В один из своих первых дней в детдоме он слонялся по своему этажу и случайно набрел на комнату воспитательниц, из которой раздавались странные звуки. Дверь была приоткрыта и сквозь щель он увидел, как мужчина в странной одежде старательно выбивал на стене палочку за палочкой, а потом перечеркнул их. Тогда маленькому Сереже такие действия показались странными, он все понять не мог, зачем это делается. И только позднее Никита объяснил ему, что так в киношных тюрьмах подсчитываются дни заключения. А поскольку детдом был почти тюрьмой, Сережа решил, что тоже может так делать. Только вот за рисование на стенах его могли серьезно наказать, поэтому палочки стали вырисовываться в одной из тетрадок, которая вообще-то предназначалась для природоведения, но уроки были такими скучными, а рассказывали так мало интересного, что тетрадь так и осталась пустой. Только на первой странице так и остался заголовок первого урока: «Что такое Родина?» Разумовский был почти уверен, что мог бы дать ответ на этот вопрос и без глупых уроков, время которых можно было бы потратить на что-нибудь интересное, вроде математики или рисования. Родина — это его бывший дом, это папа с мамой и милая молодая няня, которой разрешали садиться с ними за стол. Родина — это озеро, куда они с родителями ездили когда-то. Родина — это та бездомная кошка, которая однажды забрела на их территорию и которую мама с Сережей подкармливали колбасой под недовольное ворчание папы. Учитель природоведения говорил, что родина — это вся страна, но Сережа и сейчас готов был с этим поспорить. Он ведь никогда не жил в других городах, у него никогда не было друзей там, родных. Так какая же это родина? Сережа вздрогнул, когда внизу зазвенел колокольчик. Время завтрака. Быстро отбросив тетрадку обратно в ящик и плотно закрыв его, он схватил с края кровати сброшенную вечером одежду и начал неуклюже натягивать ее на себя. Если опоздать на завтрак, то ждать никто не стал бы, и Разумовскому пришлось бы проходить голодным еще несколько часов. Уже упав на свое привычное место и оглянувшись по сторонам, он заметил рабчат, сидевших за соседним столом. Обычно они ели в разное время и видеть теперь здесь этих бедняг было странно. — Никит, — прошептал Сережа, нагнувшись ближе к столу. Сосед поднял на него равнодушный взгляд каких-то зеленовато-серых глаз (в первые дни Разумовский честно пытался дать этому цвету какую-то более точную характеристику, но ему так ничего и не удалось) и вопросительно поднял бровь. — Чего рабы с нами едят? Парень усмехнулся, огляделся по сторонам, пытаясь понять, насколько близко воспитательницы, и прошептал в ответ: — Да опять эти придурки из проверки приезжают. Парад лицемерия объявляю открытым. — Разговорчики! — раздался грозный голос одной из воспитательниц, и Сережа с Никитой тут же уткнулись в свои тарелки. Да уж, неплохо получалось. Целый день провести в компании рабов, в компании… Разумовский огляделся в поисках знакомого лица или хотя бы темноволосой макушки, но Волкова нигде не наблюдалось. Шура сидел за соседним столом и грустно ковырял чертову манку с комочками, но нигде поблизости не было его старшего товарища, который, кажется, никогда с ним не расставался. Что бы это могло значить? Олег бы не стал сбегать из детдома без Шуры, почему-то Сереже казалось, что он не из тех, кто бросил бы друга одного. А значит, или его наказали и заперли в комнате одиночке или даже в подвале, или… случилось что-то куда хуже. И почему-то Разумовскому, пообещавшему себе держаться от Волкова подальше, сейчас было совсем не все равно. В груди поселилось какое-то мерзкое волнение, как будто Волков был совсем не случайным рабом, одним из многих, а кем-то действительно… близким? Глупости. Сережа потряс головой, пытаясь отогнать странные мысли. Все дело лишь в том, что Волков слишком часто оказывался на глазах, и Разумовский просто слишком к нему привык, вот и все. Сережа выскочил из-за стола одним из первых, быстро унес тарелки и понесся по лестнице наверх. В голове все еще крутились мысли про Олега, но он старательно отгонял их от себя. Это не то, о чем стоило думать в свой день рождения. Темную фигуру он заметил не сразу. И только почти достигнув нужного места, он резко затормозил, запнулся о ступеньку и так бы и свалился, возможно, еще и разбив бы нос, если бы не схватился в последний момент за перила. Олег сидел ровно в том же месте, где сидел обычно Сережа: прислонился спиной к обшарпанной стене, а плечом — к решетке, перекрывавшей дальнейший проход. Олег поднял голову и оглядел его хмурым взглядом, а Сережа поджал губы и хотел было развернуться, но почему-то одернул себя и уселся рядом, спиной навалившись на решетку. Волков посмотрел на него вопросительно, с каким-то подозрением, но ничего не сказал. Они сидели так в полном молчании какое-то время, Сережа открыл альбом и сделал первые наброски, Олег, казалось, просто дремал. Разумовскому было чертовски неловко, хотелось уйти куда-нибудь подальше, потому что… он не часто оказывался так близко к рабам. Но он упрямо продолжал сидеть, потому что это вообще-то было его место, он первый его нашел и не собирался никому отдавать! И если кто-то и ушел бы, то именно Волков. — И часто ты тут штаны просиживаешь? — раздался хриплый голос, и Сережа вздрогнул от неожиданности. Он оглядел Олега внимательным взглядом, захлопнул альбом, заметив, как Волков покосился на начатый рисунок, и ответил немного более раздраженно, чем стоило бы: — А тебе какое дело? Олег лениво пожал плечами, снова прикрыл глаза и усмехнулся. — Да так, интересно, действительно ли у тебя совсем нет друзей или все-таки есть надежда? Разумовский вскочил на ноги и прижал к себе альбом, прикидывая, смог бы он одолеть Олега, если бы вдруг между ними началась драка. Но Олег все еще был больше и наверняка сильнее. Поэтому Сережа предпочел просто бросить обиженное: — Пошел ты. Лучше бы Разумовский сразу ушел, у него же были и другие варианты, где можно было бы спрятаться! Хотел же держать подальше, почему не мог продолжать так же? Только вот не получалось, потому что, раз за разом встречаясь с Олегом, Сережа снова и снова нарушал данное себе обе обещание. И непонятно, почему так происходило, но где-то глубоко внутри Разумовский уже всерьез хотел с этим парнем подружиться, пусть пока и не готов был в этом признаться. — Да брось, обиделся? — услышал он почему-то взволнованный голос. Сережа помотал головой и спустился на несколько ступеней вниз… а затем едва подавил вскрик, когда сильная рука Олега схватила его за запястье. Разумовский с большим трудом удержался от того, чтобы вырвать свою руку из крепкой хватки. — Ну прости, — выдохнул Волков. — Давай я уйду? — Нет, — поспешно ответил Сережа, поднялся обратно и снова уселся на прежнее место. Снова воцарилось молчание. Было чертовски неловко, воздух, казалось, искрил от напряжения, и Разумовский не мог найти в себе смелость посмотреть на немного расслабившегося Олега. — Я не хотел тебя задеть, — вдруг искренне сказал тот. Сережа кивнул, но ничего не сказал. — Покажешь? Разумовский вскинул голову и наконец столкнулся с внимательным взглядом. Тот кивнул в сторону альбома, и Сережа сжал его чуть сильнее. Зачем ему были эти рисунки? Хотел поиздеваться? Поднять Разумовского на смех? Ведь каждый мальчишка знал, что рисование — это девчачье занятие. Не раз из-за этого Кирилл над Сережей подшучивал, но тот предпочитал не отвечать на эти глупые провокации. Ведь Гречкин всегда делал все напоказ, и если на него не обращали внимание, то он скоро терял интерес и отставал. — Не хочешь — не показывай, я не настаиваю, — добавил Олег, заметив, как отчаянно пальцы Сережи сжимали альбом. — Но, по-моему, уметь рисовать — это круто. Разумовский прищурился. Снова издевался? Или и правда говорил серьезно? Черт их разберет, этих рабов, они порой так странно себя вели, что ни одному нормальному человеку не удалось бы понять, что именно было у них в голове. Многие даже не пытались. — Ты серьезно сейчас? — с подозрением спросил Сережа. Олег нахмурился и ответил, казалось, абсолютно искренне: — Серьезно. Это же круто, когда ты картинки из своей головы можешь переносить на бумагу, — Волков задумался на мгновение и добавил как-то печально: — У меня папа классно рисовал. Дома все стены были его рисунками увешаны. Разумовский придвинулся к Олегу чуть ближе, все еще оставляя между ними небольшой расстояние и принялся заинтересованно разглядывать этого странного во всех отношениях раба. Это кем же был его отец, если у него даже находилось время, чтобы рисовать? Неужели и правда был свободным человеком? Но как тогда получилось, что он попал в государственную кабалу? Казалось, теперь был самый удачный момент, чтобы задать этот вопрос, но Сережа тут же себя одернул. Чем больше он узнавал об Олеге, тем сильнее привязывался, а это было чертовски опасно. Свободным нельзя было дружить с рабами, это было совершенно неправильно. У них были слишком разные судьбы и слишком разные цели в жизни, о какой дружбе могла идти речь? Олег отвернулся, задумавшись о чем-то. На лице его застыло выражение какой-то глубокой печали, даже совсем недетской боли, и Сереже чертовски хотелось, чтобы оно исчезло, чтобы Волков снова был таким же расслабленным и по-своему уверенным. Потому что печаль Олегу точно совсем не шла. Пододвинувшись еще чуть ближе, теперь касаясь бедром ноги Олега, он протянул ему свой альбом. Волков посмотрел на него каким-то странным взглядом, но теперь с его лица хотя бы пропала печаль. И это определенно радовало. Осторожно, словно альбом был величайшей ценностью, Олег открыл его и теперь удивление сменилось неожиданным восторгом. Его лицо вытянулось, рот приоткрылся, и мальчик осторожно коснулся простейшего рисунка выросшей несколько лет назад на клумбе детдома лилии. Сережа этот рисунок ненавидел, он оказался очень непропорциональным, кривым и просто уродливым, но Волков смотрел на него так, словно это было величайшим чудом на земле. — Вау, да у тебя талант! — воскликнул Олег чуть громче, чем следовало бы, и Сережа приготовился было возразить, но Волков уже перевернул страницу и теперь разглядывал нарисованный по памяти бывший дом Сережи. — Это ты там жил? Разумовский кивнул, почувствовав, как загорелись щеки. Спустя еще несколько рисунков Олег глубокомысленно заявил: — Тебе точно нужно быть художником. Ты даже круче, чем мой папа, рисуешь… Ого, это что, я? Сережа вздрогнул и сжал кулаки. Черт, как он мог об этом забыть? С одной из страниц альбома на них действительно смотрел кривенький набросок Волкова, сделанный в день его прибытия. Щеки загорелись еще сильнее, Сережа прижал к ним холодные и почему-то задрожавшие руки и посмотрел на Олега. Тот улыбался, бегая глазами по рисунку. — Ничего себе, — выдохнул он. — Ты это когда нарисовал? — Когда тебя в детдом привезли, — отозвался Разумовский, отведя взгляд. — Нифига! Это ты за одну встречу так мое лицо запомнил? Да ты вундеркинд! — Вундер… кто? — растерянно переспросил Сережа. Это слово он точно слышал впервые. Стало немного стыдно, что он знал меньше раба, но Олега это, казалось, нисколько не смутило, и он терпеливо объяснил: — Ну, вундеркинд. Очень умный ребенок. Я б не запомнил лицо с такой точностью. У меня вообще память плохая. — Спасибо? — неуверенно сказал Сережа, а затем протараторил: — Если хочешь, можешь забрать рисунок! Волков посмотрел на него растерянно и помотал головой, пробубнив что-то вроде: — Да неудобно… Вырывать и… — Бери, мне не жалко, я еще нарисую. — А можно, да? — с надеждой в голосе спросил Олег. — Можно, — улыбнулся Сережа. Осторожно, чтобы не испортить, Волков вырвал рисунок, быстро свернул его и спрятал куда-то под рубашку, широко улыбнувшись Сереже. А тот зачем-то поспешил поделиться: — А у меня сегодня день рождения… — Серьезно? Волков нахмурился и задумчиво покусал губу, затем вскочил на ноги, потер затылок и принялся рыться в больших карманах своих потертых штанов. Судя по тому, как он ругался себе под нос, найти искомое вышло далеко не сразу, но спустя некоторое время он вытащил что-то цветастое, подул на него и протянул это что-то Разумовскому. На его грубой ладони лежала чуть смятая конфета в ярко-фиолетовой обертке. — Она немного растаяла, но все равно должна быть вкусной. — Спасибо, — искренне ответил Сережа, неуверенный, что съест эту конфету, но все равно благодарный Олегу. — Не за что, Сережа, — улыбнулся Олег, а затем перегнулся через перила, вгляделся куда-то вниз и вдруг принялся быстро спускаться по лестнице, бросив довольное: — Еще увидимся! — Увидимся, — прошептал в ответ Сережа, глядя на конфету в своей руке. Что ж, стоило признать, что Олег был не так плох. *** — Эй, ты чего? Сережа жмурится, когда в глаза бьет слишком яркий свет. За то время (сколько прошло, полчаса?) он успел слишком привыкнуть к темноте и теперь свет одиноко горящей лампочки в комнате кажется практически болезненным. Еще и только теперь, когда перед ним маячит перепачканное в чем-то лицо его соседа, Разумовский понимает, как же у него болит спина. Сейчас он вряд ли объяснит, почему вообще решил спрятаться в чертов шкаф, но в тот момент, когда он вернулся в общежитие, это казалось единственным верным решением. Он словно на мгновение снова стал ребенком, который любит уединение и постоянно прячется от внешнего мира. Только вот ему уже не десять, а от долгого сидения в неудобной позе все тело ломит. Проклиная себя за это решение, Сережа поднимается на ноги и с кряхтением распрямляется. Максим, высокий и тощий парень с вечно неровно подстриженными усами, жиденькой бородкой и кудрявыми волосами, топорщащимися во все стороны, смотрит на него удивленно и, кажется, ждет ответа. — Ты чего в шкаф забрался-то? — Макс, не до тебя, — хрипло отзывается Сережа, прикидывая, сошли ли уже красные пятна, вечно появлявшиеся на лице, когда Разумовский плакал. Но, судя по тому, что они Макса не волнуют, или они действительно уже исчезли, или Сереже стоит всерьез задуматься над собственным имиджем, раз уж сосед не заметил ничего необычного. — Что-то случилось? В голосе Кольцова столько искреннего участия, что Сереже приходится впиться ногтями в ладони, чтобы снова не дать волю эмоциям. Разумовский ненавидит, когда его жалеют. Жалость — это, вероятно, последнее, что он хотел бы вызывать у окружающих. — Ты снова к этому своему Зеленину ездил? Сережа кивает, прикрывает глаза и глубоко вздыхает. Он ведь был так близко к успеху, сделка почти была совершена, оставалось совсем немного… и теперь удача снова повернулась к Разумовскому спиной. И теперь все куда сложнее, ведь раньше тот хотя бы знал, к кому обратиться. — И как? — спрашивает Максим, нахмурившись. — Раба, о котором мы договаривались, выкупили. С самого начала Максим был в курсе всего происходящего. Он, учащийся на журналистике, успел к третьему курсу обзавестись некоторыми полезными связями, а потому Сереже нужна была его помощь с выходом на Зеленина. И ведь Кольцов действительно помог, договорился, с кем нужно было. И все оказалось бессмысленным. И если бы речь шла о любом другом рабе, то Сережа бы, вероятно, отступил бы, сдался. Но сейчас это просто невозможно, он не отступится, он потратит на поиски столько времени, сколько понадобится, положит на это всю свою жизнь, но придет к цели. Потому что это правильно. — Беда, — вздыхает Максим, и Разумовский кивает. Кольцов трет затылок, хмурится, отходит в сторону, давая возможность Сереже наконец выбраться из шкафа и плюхается на свою кровать. На самом деле, если бы когда-то Разумовскому сказали, что он будет жить в общежитии и даже весьма неплохо ладить со своими соседями, то он бы очень громко, долго и крайне неприлично смеялся. Хватило ему уже жизни в компании, детдом наложил свои отпечатки, поэтому он был почти уверен, что переедет в выделенную государством маленькую квартирку и проживет там до тех пор, пока не заработает достаточно денег, чтобы купить что-нибудь побольше. Только вот, когда наступил момент переезда, Сережа вдруг понял, что уже больше не может один. Ему нужен кто-то рядом, кто-то, способный поддержать, кто-то, с кем можно поговорить. Именно поэтому квартира быстро была заброшена, а Разумовский перебрался в общежитие при институте. Благо, с его успеваемостью и высокими баллами за вступительные экзамены место ему выделили весьма охотно, еще и поселили в одну из самых приличных комнат. — Слушай! Голос Максима разрывает воцарившуюся тишину, и Сережа вздрагивает от неожиданности. Кольцов выглядит теперь крайне уверенным, даже довольным, и Разумовский хочет разозлиться: у него, значит, проблемы, а Макс опять какую-то глупость придумал? Только вот он не успевает ничего сказать, потому что сосед выпаливает: — У меня есть знакомый, который может тебе помочь! — Что? — едва слышно выдыхает Сережа. — Ага, — Максим расплывается в довольной улыбке. — Он младший лейтенант в полиции, еще и любит прибегать к не самым законным методам поиска информации. Зато эффективный — жуть. Он мне пару месяцев назад в карты проигрался и как раз задолжал услугу, так что можешь ему позвонить, сказать, что от меня. Сережа хмурится. Звонить по телефону он ненавидит. Куда проще написать на почту или найти человека в соцсетях. Тогда можно и сформулировать все куда четче, а не заикаться от волнения. Все-таки Сережа будущий программист, а не артист разговорного жанра, и формулирование мыслей нередко доставляет ему кучу проблем. — Может, скинешь его соцсети? — предпринимает попытку он. — Не, — тянет Максим. — Этот соцсетями не пользуется. Да и вообще тот еще дед, никак его не приучу к цивилизации. Так что придется по старинке. Сережа прикрывает глаза. Что ж, не в его ситуации стоит перебирать варианты. Если уж Максим нашел решение, нужно хвататься за него как можно крепче и теперь уже не отпускать. Разумовский пытается представить человека, который в двадцать первом веке не пользуется соцсетями. Перед глазами встает образ серьезного низенького мужчины, волосы которого уже припорошены сединой, а лицо покрыто глубокими морщинами. Сознание дорисовывает этому грозному человечку густые усы и брови. Что ж, общаться с таким человеком будет страшновато, но Разумовский обязательно справится. Макс уже настойчиво сует ему в руки бумажку с написанным номером. Сережа смотрит на набор цифр и зачем-то пытается запомнить их. А потом догадывается спросить: — А как его зовут-то хоть? Максим плюхается обратно на кровать, прищуривается и просто отвечает: — Игорь Гром.