Добровольное рабство

Проверяющие приехали во время обеда. Они, серьезные, одетые в строгие костюмы, вечно хмурящиеся, вошли в столовую, внимательно оглядывая ряды воспитанников. Воспитательницы, конечно, сразу же натянули самые милые улыбки, что-то говорили, рассказывали о невероятных успехах в сфере социализации рабчат, о профессиональном преподавательском составе, который одинаково увлеченно и компетентно занимался и со свободными детьми, и с детьми рабов. Только вот все присутствующие прекрасно понимали, что этим людям было совершенно все равно на рабчат. Да и на свободных вообще-то тоже, потому что о сиротах мало кто заботился. Олега снова не было ни за одним из столов. Сережа оглянулся по сторонам, чтобы проверить, не пропустил ли он случайно сгорбленную фигуру Волкова, но так и не увидел знакомого лица, и это было странно. Неужели он совсем не ел? Шура же по-прежнему сидел в окружении других рабчат, тихих, напряженных, и грустно ковырял склизкое пюре в тарелке, изредка исподлобья поглядывая на двух серьезных людей, которые медленно шли мимо притихших воспитанников. Даже Гречкин заткнулся и предпочитал не высовываться. Один из мужчин, толстый и низкий, остановился напротив Сережи и, посмотрев на содержимое тарелок, сморщился, но тут же неприятно улыбнулся и обратился к сидящему рядом Никите: — Добрый день. Тот молча кивнул, выпрямившись. — Как вам здесь, ребята? Все устраивает? Сережа открыл было рот, чтобы возразить, потому что вообще-то у него было много предложений и пожеланий, которые он действительно хотел бы озвучить. У этих людей были деньги, они могли сделать жизнь воспитанников этого детдома гораздо лучше, нужно было просто привлечь внимание к проблеме… Болезненный пинок в голень заставил Разумовского шумно выдохнуть и промолчать. Никита посмотрел на него предупреждающе, затем перевел взгляд на остановившуюся неподалеку воспитательницу, прислушивавшуюся к их разговору, и помотал головой. А затем ответил как можно более искренне: — Да, все отлично, нам все нравится. Мужчина улыбнулся, вполне удовлетворившись ответом, и прошел дальше, а воспитательница одобрительно кивнула. — Зачем? — прошептал Сережа, наклонившись к Никите. — А ты что, хочешь в одиночку попасть? — тихо отозвался тот. — Эти люди пришли не для того, чтобы нам помочь, а чтобы потешить свое самолюбие. Они ничего не сделают, а тебя накажут. — Это нечестно, — Сережа сжал кулаки, но внутренне вынужден был согласиться со словами Никиты. Он и правда ничего не добился бы жалобами. Напротив, сделал бы только хуже и для себя, и для тех, кому не повезло бы оказаться рядом. Тяжелая дверь в столовую вдруг с грохотом открылась, все отмерли, а по залу прошел шепоток. В проеме стоял, нахально улыбаясь, Олег. Тот внимательно оглядел сидящих ближе ко входу снова притихших ребят, нашел глазами Сережу, игриво подмигнул ему, а затем вальяжной походкой прошел внутрь. Вслед за ним в столовую ворвалась одна из совсем молоденьких воспитательниц, неуклюже попыталась поймать его за руку, видимо, чтобы увести и запереть где-нибудь, пока проверяющие не уйдут, но Олег ловко избежал захвата и прошел дальше, потрепав оживившегося Шуру по волосам. — Здрасьте, — громко сказал он и сделал шутливый реверанс, глядя на нахмурившихся мужчин. Те, казалось, были в искреннем замешательстве, беспомощно переглядывались с воспитательницами, одними глазами пытаясь выяснить у них, что происходит. — Простите, пожалуйста, — пролепетала молоденькая воспитательница, опять попытавшаяся схватить Олега, который, впрочем, снова извернулся и подошел еще ближе, почти вплотную. Кажется, Сережа заметил, как кто-то из них брезгливо поморщился, заметив метку на шее Волкова. — Так это вы с проверкой пришли? — просто спросил Олег, наклонив голову. Теперь Сережа не видел его лица, но даже по его позе было понятно, что тот задумал что-то, из-за чего его, возможно, серьезно накажут. — Мы, — робко отозвался тощий и высокий мужчина с чуть отросшими сальными светлыми волосами. — А что проверить пришли? — Все, — ответил тот самый толстый, который несколькими минутами раньше разговаривал с Сережей и Никитой. — И как? — Все… хорошо, — ответил он. Олег рассмеялся и подошел к одному из столов свободных детей. Потянувшись к тарелке одного из ребят, он стащил у него кусок огурца под громкие ахи его соседей и забросил себе в рот. Бедняга же, в свою очередь, поморщившись, отодвинул от себя тарелку, видимо, не намеренный больше есть. — То есть, Вас совсем ничего не смутило? — спросил Олег, прожевывая огурец. — У нас же тут, вроде, должно быть равенство, да? А вы в комнатах рабов вообще были? — В этом не было необходимости, — попытался возразить тощий, а Олег снова засмеялся. — Ну конечно, куда там? Какое вам дело до нас? Вам же лишь бы по телику лишний раз сказать, каких успехов вы достигли в уравнении прав, да? Толстый нахмурился, грозно глядя на одну из главных воспитательниц, и та даже как-то сжалась, словно бы стала меньше. Сережа прикрыл глаза. Черт, ну и зачем Олег все это начал? Теперь его точно ждало наказание. — Мы примем Ваши слова к сведению, молодой человек, — холодно сказал толстый. — Примете к сведению, — усмехнулся Олег. — Ну, конечно. Он обернулся к остановившейся рядом молодой воспитательнице и протянул ей руку. Та посмотрела на него со смесью злости, раздражения и какой-то искренней печали. — Пойдемте, Татьяна Михайловна. Наказывайте. Девушка бросила на главную воспитательницу вопросительный взгляд, и та хмуро кивнула. Сережа догадывался, что это значило. Молодая воспитательница запрет Олега в комнате-одиночке до тех пор, пока не уйдут проверяющие, а потом… Разумовский не знал, что именно делали с провинившимися рабчатами, но наверняка это было что-то страшное. Никита наклонился ближе к Сереже и прошептал: — Этот чувак сумасшедший. Абсолютно сумасшедший. Разумовский кивнул. Олег и правда был сумасшедшим. Куда более сумасшедшим и смелым, чем был Сережа. И почему-то ему казалось, что это вообще-то не так плохо. *** — Алексей Васильевич? Можно? — тихо говорит Сережа, заглядывая в кабинет. Мужчина лет тридцати выглядывает из-за высокой стопки бумаг и смотрит на Разумовского как-то растерянно, словно еще не до конца переключившись. Сейчас Сережа жалеет, что не занял у Максима единственный костюм, потому что на фоне этого серьезного человека он смотрится каким-то простоватым, маленьким, несерьезным. Единственная приличная рубашка, которую он лихорадочно отглаживал в последние минуты перед выходом, сейчас висит на нем огромным мешком, и Разумовскому хочется заправить ее в чуть помятые строгие брюки. Пиджака он так и не нашел, как и галстука, поэтому теперь он точно кажется бедным студентом… кем вообще-то и является. — А вы… Мужчина внимательно оглядывает его, отодвигает бумаги в сторону и сцепляет руки в замок. Сережа переминается с ноги на ногу, покусывает губу и говорит тихо, неуверенно: — Я Сергей. Павел Михайлович… — А! — лицо мужчины проясняется, он расплывается в улыбке и приподнимается, указывая рукой на стул рядом: — Сергей, присаживайтесь, рад Вас видеть. Разумовский медленно, осторожно проходит внутрь и присаживается на указанное место. Кажется, его начинает потряхивать, щеки горят, и Сережа сжимает кулаки, пытаясь взять себя в руки. Нужно произвести хорошее впечатление на этого человека, потому что от него будет зависеть, получится ли накопить необходимую сумму. Потому что совершить задуманное просто необходимо, пусть и теперь появились очевидные трудности. — Паша сказал, что Вы талантливый парень, но нам все равно придется пройти небольшое собеседование, — он пожимает плечами. — Ну, знаете, формальности. — Конечно-конечно, — быстро говорит Сережа. — Я понимаю. Алексей Васильевич берет чистый лист и спокойно улыбается, пока Разумовский ерзает на месте, пытаясь хотя бы примерно прикинуть, какие вопросы ему зададут. — Почему Вы хотите попасть именно в эту компанию? Сережа выдыхает. Черт, это определенно провал. Сережа ведь даже не догадался посмотреть, в какую именно компанию он устраивается и чем она занимается. Единственное, что он знал точно — это то, что ему просто необходимы деньги. Причем чем больше, тем лучше. Приходится придумывать что-то на ходу. — Мне бы хотелось помогать Вашей компании развиваться, и я, как мне кажется, обладаю достаточным объемом знаний… Боже, какой же бред он несет. Кажется, это настоящий провал. Его определенно никуда не возьмут, он так и не сможет накопить нужную сумму. «Я делаю это не ради себя, — одергивает себя Сережа. — И я обязан сделать все, что от меня зависит». — Расскажете немного о себе? — спрашивает мужчина, нисколько не смутившись. Сережа активно кивает и принимается рассказывать об университете, вспоминает все возможные достижения, даже выуживает из памяти победу на каком-то глупом проектном конкурсе на первом курсе. Краем глаза он замечает, как одобрительно кивает Алексей Васильевич, и приободряется. Почему-то появляется надежда на то, что еще не все потеряно. — Хорошо, — говорит мужчина и записывает что-то на листок. — Расскажите о своих неудачах. Сережа вдруг открывает рот, чтобы хоть что-то ответить, но понимает, что сказать ему нечего. Не потому, что он никогда не терпел неудачи, а потому, что промахов было слишком много. И непонятно, какой из них самый большой и серьезный. Он вспоминает, как впервые увидел Олега и решил, что будет держать от него подальше, как позволял воспитательницам обращаться с ним, как с мусором, как ссорился с ним, как напоминал ему о происхождении… и как позволил ему уйти после выпуска, не удержал рядом с собой. Копаться в этом всем чертовски больно, и Разумовскому точно не хотелось бы раскрывать душу перед незнакомым человеком. — Знаете, — вздыхает он. — У меня, как и у многих, были серьезные промахи, но я считаю, что из любой ситуации необходимо находить для себя положительные моменты. И я действительно много почерпнул из этих неудач и не думаю, что имеет смысл оставаться в прошлом и снова и снова вспоминать это. Сейчас я расту, меняюсь и, к счастью, меняются мои взгляды. Алексей Васильевич смотрит на него немного озадаченно, снова что-то записывает, хмурится, а затем, столкнувшись со взглядом Сережи, улыбается уголком губ и оборачивается куда-то. Разумовский поднимает глаза и замечает часы на стене напротив. — Хорошо, мне все понятно, — добродушно отзывается мужчина, откладывая листок в сторону. — Когда будет принято решение, я свяжусь с Вами. Сережа сглатывает. Обычно эта фраза означает, что никто связываться не станет. Становится обидно до жути, и Разумовский сжимает зубы, пытаясь не дать слабину. Он торопливо прощается с Алексеем Васильевичем, выскакивает из кабинета и несется к выходу, потому что вдруг становится слишком душно. И лишь оказавшись на воздухе, он вздыхает и тихо шепчет: — Прости, Олеж, я снова тебя подвел.