Добровольное рабство

Когда Олег появился в поле зрения, Сережа готов был броситься к нему в тот же момент, потому что… слишком уж долго его не видел и слишком уж хотел узнать, что с ним случилось и почему он вдруг пропал. Волков выглядел плохо. Он устало поморщился, садясь на землю рядом с будто бы ожившим Шурой, вымученно улыбнулся ничего не замечавшему малышу и даже словно попытался вовлечь того в игру. И Шура повелся. Он принялся что-то живо говорить Олегу, протянул ему уже почти истраченный белый мелок, толкнул его в плечо (Сережа отчетливо увидел, как Олег снова поморщился, как будто это простое действие причинило ему боль!). Волков поддался на уговоры своего маленького друга и принялся увлеченно рисовать что-то на небольшом кусочке асфальтированной дорожки. Разумовский вытянулся, пытаясь разглядеть незамысловатый рисунок Олега. Шура от него, кажется, пришел в настоящий восторг, словно перед ним была «Мона Лиза», не меньше. Олег точно не был художником, поэтому чудовище, лишь отдаленно похожее на собаку, вышло кривоватым, уродливым. Зато даже со своего места Сережа смог теперь рассмотреть красноватые едва заметные полосы на его руках. Вероятно, его чем-то били, пусть не сильно, но весьма ощутимо. Руки Олега подрагивали, когда он передавал мелок обратно Шуре. Тот улыбнулся и, высунув язык, принялся рисовать что-то, похожее на домик. Разумовский вдруг, сам себя не понимая, поднялся со своего насиженного места и подошел ближе. Олег, едва заметив его приближение, но, кажется, еще не поняв, кто именно оказался рядом, напрягся всем телом, сжал кулаки, словно готовясь к броску, поэтому Сережа замер испуганно. Очень не хотелось опять ввязаться в драку. — А, это ты, — благосклонно сказал Волков, наконец рассмотрев Сережу. Вблизи Олег выглядел заметно хуже. Сережа теперь отчетливо видел темный синяк у него под глазом, и ему казалось, что это не было единственным повреждением на теле рабчонка. Свободных никогда не били. Их могли хватать за руки, могли грубо тянуть, могли даже отвести к директору за ухо. Но это совсем не считалось. В конце концов, это было почти не больно, больше обидно и неприятно, но с этим можно было справиться. А насилие к свободным точно никто не применял (по крайней мере, Сережа был уверен, что насилие — это когда тебя бьют). А вот на рабчатах, похоже, отыгрывались знатно: не раз особо отличившиеся приходили на прогулки в совсем плачевном состоянии. Только раньше Сережа не слишком обращал на это внимание, ему, по сути, было решительно все равно, что там происходит с этими зажатыми и скучными ребятами, слишком далекими от него по статусу. В конце концов, ему куда важнее было самому ни во что не ввязаться. А теперь, когда Олег, такой смелый, решительный и, пожалуй, слишком импульсивный, раз за разом восставал против воспитательниц, обрекая себя на серьезные наказания, многое изменилось, перевернулось на сто восемьдесят градусов. Неужели наказания для рабчат были такими легкими, что Олег не собирался даже отступать от обычной стратегии поведения? Или просто этот рабчонок был слишком сильным, чтобы так просто сломаться? Сережа улыбнулся Олегу и сел на траву с другой стороны от дорожки. Шура, не сразу его заметивший, отскочил в сторону, выпустив из рук мелок, и прижался к Олегу, который теперь следил за движениями Разумовского с большим интересом. Оглянувшись и не обнаружив воспитательниц, Сережа осторожно потянулся к мелку под предупреждающим взглядом Олега и испуганным — Шуры, повертел его в руках, подумывая, что можно нарисовать, а затем в несколько штрихов начертил простенький кораблик. Рисовать мелом оказалось куда сложнее, чем карандашом, поэтому получилось далеко не идеально, но Шура, изумленно выдохнув, все равно подался вперед, касаясь асфальта там, где был нарисован парус, и не решаясь, кажется, наступить на дорожку. Разумовский улыбнулся, ловя этот восхищенный взгляд и следом нарисовал такого же простого пряничного человечка. — Вау, — выдохнул Шура, обернувшись к Олегу. — Смотри, как классно! А ты так можешь? Волков с усмешкой посмотрел Сереже прямо в глаза, отчего тот почувствовал, как покраснели щеки, и по-доброму ответил: — Нет, Шур, так я точно не могу. Шура нахмурился, словно разочарованный этим откровением, а затем посмотрел на Разумовского и быстро заговорил: — Зато Олег классные штуки из бумаги делает! — он закивал и добавил более живо, словно боясь, что Сережа ему не поверит: — Он мне самолет сделал, который пролетел отсюда вон до того дома! Малыш поднялся на цыпочки и указал на жилое здание метрах в пятидесяти от детского дома. Сережа очень сомневался, что самолетик действительно мог долететь так далеко, но поспешил широко раскрыть глаза и удивленно воскликнуть: — Ну ничего себе! Да у Олега определенно талант! — Да! — довольно отозвался Шура. — Он мне обещал еще лягушку сделать! Он говорит, что она будет по-настоящему прыгать! Ты так умеешь? Он пытливо посмотрел на Сережу, и тот помотал головой, улыбнувшись: — Нет, не умею. Шура по-детски широко раскрыл глаза и снова повернулся к Олегу. — Олег, ты научишь его делать такие самолетики? Мы можем вместе их запускать и устраивать совре… совер… соревнования! — Научу, мелкий, — ласково ответил Волков, а затем притянул Шуру к себе и потрепал по волосам. От такого простого движения Сереже стало как-то грустно и тоскливо. Они все были сиротами. Только вот почему-то у него, у Сережи, свободного ребенка, не было рядом никого, кто смог бы так же потрепать его по волосам, или нарисовать для него чудище, лишь отдаленно похожее на собаку, или придумать какую-то глупую игру. А у Шуры, у рабчонка, у которого и имени-то в скором времени не осталось бы, такой человек есть. Это было просто нечестно. И вместе с тем Сережа вдруг задумался о том, что у Шуры-то больше ничего и никого не было, кроме Олега. Не было шанса на свободную жизнь, не было родителей. Даже имени уже почти не было. Рабам присваивали номера, под которым они ходили до тех пор, пока не отслужат свое. И пусть многие вокруг говорили о необходимости отказаться от подобного, пока никаких шагов к этому не предпринималось. Так что… не стоило злиться на Шуру из-за единственной радости, которая могла быть ему доступна. — Мелочь, поиграешь с другими ребятами? — мягко спросил Олег, наконец отпуская малыша. Тот насупился и помотал головой: — Я с вами хочу. — Мы с тобой потом поиграем, ладно? — терпеливо отозвался Волков. — А потом я тебе конфеты достану, хочешь? Лицо Шуры посветлело, и он быстро-быстро закивал, а затем убежал к кучке малышей немного постарше него. Сережа опустил голову, бездумно малюя что-то остатками мелка. Было странно, что Олег отправил Шуру подальше, казалось, что ничего хорошего из этого не выйдет. А вдруг Волков снова собирался подраться? Вдруг Разумовский чем-то его разозлил? Но он ведь, вроде, ничего такого не сказал! — Спрашивай, — услышал он хриплый голос и вскинул голову, столкнувшись со спокойным взглядом Волкова. — Что? — Ну, ты же не просто так подошел. Чего ты хотел? Сережа нахмурился. Он и сам не мог до конца объяснить, почему решил подойти к Олегу и Шуре. Просто в какой-то момент он почему-то решил, что с ними будет спокойнее, лучше, чем с любым из свободных ребят, часть которых теперь иногда косо поглядывала на Разумовского, но подходить и устраивать скандал не спешила. Кирилла не было поблизости, его оставили внутри, а без него влезать в драки ребята боялись. — Где ты был? — тихо спросил Сережа, откладывая наконец мелок в сторону. Олег пожимает плечами. — А разве непонятно? Меня наказали. — Но почему так долго? И тебя не было в комнатах рабов, где они тебя держали? В одиночке? Волков помотал головой и нахмурился. — В подвали заперли, уроды. Заставляли писать глупые строчки и били по рукам линейкой, — он поморщился и сжал кулаки. — И не только. Ублюдки. — Но ведь ты и сам виноват, — резонно возразил Сережа. — Вам же просто не нужно нарушать правила, и никто тогда вас бить не будет. По тому, как напрягся Олег, Сережа решил, что драка точно была близка, но Волков вдруг издал громкий звук, а затем, откинув голову назад, затрясся в беззвучном приступе хохота. Сережа такой реакции понять никак не мог. Разве он сказал что-то не то? Ведь это правда. Никто бы не стал бить невиновных. Что же вызвало такую реакцию? — Ты что, серьезно? Думаешь, они правда смотрят на то, слушаемся ли мы? — Олег нахмурился и потер шею с той стороны, где была выжжена метка. — Да этим ублюдкам только в радость избить какого-нибудь раба! — Но ведь не все такие, — попытался возразить Сережа, и это, казалось, Олега разозлило. Тот подскочил на ноги, грозно нависнув над сжавшимся Разумовским. — Ты это все брось! И никогда такого не говори! Тебя собаки кусали когда-нибудь? — прорычал он. — Да, — тихо ответил Сережа, не совсем понимая, к чему был задан вопрос. Однажды его действительно укусила большая соседская собака, которую не удержал выгуливавший ее раб. Того строго наказали, а маленький Сережа после этого еще несколько лет боялся подойти даже к папиному дрессированному псу, который никогда и мухи не обидел. — Вот! — Олег огляделся по сторонам и снова сел на прежнее место. — Ты после такого очень много с собаками времени проводил? — Нет. — Боялся? — Сережа кивнул, а Олег глубокомысленно покачал головой. — Но не все ведь собаки такие. Есть и добрые собаки, да? Так и здесь. Когда тебя с самого детства колотят за любую провинность и пытаются уничтожить в тебе человека, ты уже не будешь задумываться, все или не все. Ты просто учишься прятаться подальше, чтобы не получить лишний раз. — Но ты не прячешься, — возразил Разумовский. — И со мной почему-то разговариваешь. — У меня судьба другая, меня так просто не сломать. Я злой, как черт. Ну, или как волк, — задумавшись на мгновение, добавил Олег. — А у тебя просто… глаза добрые. Не злой ты человек, Сереж. Просто ошибаешься во многом, потому что тебя учили всему этому. Но у тебя хотя бы еще есть шанс в кого-то нормального вырасти. Разумовский замер, не зная, как на это реагировать. Вроде как, это была какая-то странная попытка Олега сделать комплимент, но прозвучало это так, что впору было бы обидеться. — Мне кажется, ты ошибаешься, — пробурчал Сережа. Ему нечем было возразить Олегу вообще-то, доказательств своих слов Сережа привести не мог, но очень хотелось объяснить Волкову, что все вообще-то не так плохо. Его ведь с самого детства учили, что все, что происходит — правильно, что так и должно быть, что это честно, гуманно и справедливо. Олег просто не мог ворваться в его жизнь и вот так все перевернуть. — Ты еще все поймешь, Сережа. По крайней мере, я надеюсь, что им не удалось полностью промыть тебе мозги. *** Сережа хмурится и неловко ерзает в мягком кресле. И правда, деньги действительно творят чудеса: если, будучи зеленым студентом, бедным и голодным, он так и не смог встретиться с Дагбаевыми, как ни пытался, то теперь, когда ему наконец удалось встать на ноги, все произошло само собой. Заинтересованный юным успешным программистом, готовящим к открытию свою соцсеть, внук главы семейства поручил своему представителю позвонить Разумовскому и пригласить его на встречу. Когда нахальный мужской голос объявил по телефону что-то о деловом предложении, Сережа хотел отказаться. Сейчас он совсем не заинтересован в работе на каких-то крупных шишек, ему хочется поднять свою соцсеть. Но стоило незнакомцу назвать фамилию своего начальника, Сережа понял, что это его шанс. Три года назад он изо всех сил пытался попасть в этот дом, чтобы вызволить Олега, но у него ничего не вышло. Тогда Сережа, мысленно извинившись перед Волковым за то, что придется подождать еще немного, бросил все силы на получение образования и разработку своей первой программы, давшей ему отличный старт. И теперь, когда на банковской карточке бывшего детдомовца есть кругленькая сумма, полученная за прошлые программы, а в разработке еще один проект, который точно станет успешным, Сережа сможет наконец завершить задуманное. Страшно только увидеть обиду в глазах Олега. Разумовский нисколько не сомневается, что тот остался таким же взрывным, живым, подвижным, не терпящим несправедливости… и ненавидящим свободных толстосумов, покупающих себе десятки рабов и относящихся к ним, как к дерьму. Интересно, что он скажет, когда увидит, каким стал Сережа? «Меня так просто не сломать», — раздается в голове уверенный детский голос. Игорь Гром ошибся, когда решил, что кто-то, пусть даже такой умелый, как Дагбаевы, сможет сломить волю такого человека, как Олег Волков. Слишком уж сильна в нем жажда свободы, слишком силен дух. — Здравствуйте, Сергей, — слышит он холодный спокойный голос и оборачивается. Алтан Дагбаев оказывается совсем молодым парнем, возможно, даже моложе Сережи. Его длинные волосы заплетены в косы, настолько аккуратные, что Разумовский даже представить не может, чтобы из них выбилась хоть пара волосинок. Черный костюм парня идеально отглажен в отличие от давно измятой белой рубашки Сережи, и Разумовскому становится неловко, от того, как сильно он отличается от этого серьезного парня. — Добрый день, — Сережа поднимается и протягивает руку для рукопожатия, на которое Дагбаев спешит ответить. Его ладонь оказывается неожиданно мягкой. — Рад, что Вы пришли, — Алтан проходит дальше и усаживается в кресло напротив Сережи, закинув ногу на ногу. Все его движения наполнены изяществом и грацией, и Разумовский в очередной раз чувствует себя неловким подростком. — Вы хотели со мной встретиться? — Сережа старается говорить как можно серьезнее, но получается какое-то жалкое блеяние. К переговорам он еще не успел привыкнуть. — Верно, — кивает Алтан. — Я слышал о Ваших успехах. Первоначальная версия Вашего нового проекта взорвала интернет. Если честно, я удивлен. Мы с сестрой обсуждали Ваши приложения, и мне казалось, что эта Ваша соцсеть — «Вместе», кажется? — не произведет должного впечатления. Сережа широко раскрывает глаза. Отличное начало. Кажется, Алтан так же редко участвует в серьезных переговорах, потому что эти его слова — действительно худшее, что можно сказать человеку, с которым ты хочешь сотрудничать. — Зачем же тогда Вы меня позвали? — вопрос получается неожиданно твердым и уверенным, и Сережа сам себе удивляется. — Видите ли, особенности нашего семейного бизнеса подразумевают общение с большим количеством людей. В том числе, приходится слепо доверять некоторым из них. И это, как Вы можете понять, бывает опасно. В этот момент Разумовский начинает догадываться, о чем хочет попросить его Дагбаев. К нему уже не раз обращались с теми же самыми предложениями, и он всегда отвечал отказом. Не только потому, что не хотел, но и потому что действительно не мог. — Я бы хотел попросить Вас предоставлять нам доступ по запросу к аккаунтам некоторых Ваших пользователей. Как Вы понимаете, мы готовы предложить Вам крупную сумму за эту небольшую услугу. — Боюсь, что это невозможно, — серьезно отвечает Сережа. — Подумайте, Сергей. Неужели Вы не хотите получить лишние деньги на развитие Вашей соцсети? Я думал, Вы горите своим делом, — Алтан прищуривается, как настоящий хищник, и наклоняется вперед, сцепляя руки в замок. — Вы не понимаете, — качает головой Сережа. — Это действительно невозможно. Я физически не могу этого сделать, потому что настроил систему безопасности соцсети таким образом, что никто не может получить данные пользователей. Даже я. — Неужели ничего нельзя сделать? — Ничего. Сожалею. — Что ж, — вздыхает Алтан, откидываясь назад. — Тогда не смею Вас больше задерживать. — Прошу прощения, — Разумовский сглатывает. Сейчас или никогда. Второго шанса действительно может не выдаться, и не воспользоваться такой редкой возможностью было бы глупостью и настоящим преступлением. — У меня есть для Вас встречное предложение. Алтан заинтересованно прищуривается и наклоняет голову, внимательно разглядывая Сережу. От этого холодного, пронизывающего взгляда становится не по себе, но Сережа впивается ногтями в ладони, напоминая себе, что он больше не трусливый студент, попрошайничающий у богатых людей. Он больше не позволит себе их бояться, потому что теперь он по праву может считать себя одним из них. — Я Вас слушаю, — спокойно говорит Дагбаев, а на его лице появляется подобие улыбки. — Думаю, Вы меня поймете, сейчас к моей персоне притянуто повышенное внимание, и я начинаю всерьез опасаться за свою безопасность. Мне сказали, что Ваши рабы — лучшие в России, и я бы хотел купить охранника. Мне нужен крепкий раб, способный меня защитить. — Интересно, — улыбается Алтан, кажется, попадая в свою среду. Если раньше он держался серьезно и холодно, то теперь его глаза загораются азартным огнем. — И какой же ценовой сегмент Вас интересует? — Стоимость не важна. Мне нужен лучший, — Сережа почти уверен, что Олег смог попасть в категорию «лучшие». По-другому просто быть не могло. — Что ж, думаю, я могу Вам помочь, — Алтан поднимается, и Сережа спешит вскочить вслед за ним. — Спустимся в гостиную. Сережа кивает, а Дагбаев бросает быстрый взгляд на кого-то из стоящих у дверей рабов и приказывает: — Позовите Вадима. Пусть приведет лучших охранников. Гостиная Дагбаевых оказывается просто огромной. Сережа ежится, оглядываясь по сторонам, хмурится, натыкаясь взглядом на золотые элементы интерьера, неуверенно проходит вперед и вслед за Алтаном опускается на огромный золотисто-зеленый диван. Тот сидит с идеально прямой спиной и выжидающе смотрит на дверь, не говоря ни слова. Кажется, проходит вечность, прежде чем внутрь заходит крупный светловолосый парень. Нагло перекатывая зубочистку во рту, он отвешивает Алтану шутливый поклон, вызывая у того раздраженный выдох, и с интересом разглядывает Разумовского. Взгляд Сережи натыкается на крупную цветную татуировку у парня на шее. — Привел? — жестко спрашивает Алтан, и Вадим (Сережа почти уверен, что это именно он), ухмыльнувшись, кивает: — Мои лучшие подопечные. Внутрь заходит цепочка из десяти рабов, крупных, мускулистых, пугающих. И Сережа сразу выделяет Олега из всех. За то время, пока они не виделись, на первый взгляд он совсем не изменился. Темноволосый раб примерно возраста Сережи стоит позади всех, смотрит волком и неловко переминается с ноги на ногу. На его коже выжжена метка раба, парень подозрительно смотрит в сторону Сережи, хмурится и отводит взгляд. И Разумовский вдруг отчетливо понимает страшное: не узнал. Олег его не узнал. В его фигуре не осталось былой уверенности, он держится так же напряженно, даже испуганно, как и другие рабы, и если бы Сережа не пришел специально за ним, то точно не заметил бы его. По крайней мере, не выделил бы из всех, как было когда-то. Потому что теперь Олег выглядит как несвободный человек. Теперь Олег выглядит как раб. И это чертовски пугает.