Ручной лев

***

Это был определённо самый странный вечер в жизни Серхио. Лионель разложил в гостиной диван, позволивший им растянуться на нём во весь рост, облокотившись на подушки, вместо того, чтобы неловко сидеть рядом, уставившись в экран. Ни один из них не проронил ни слова с того момента, как начался фильм — какой-то боевик с умеренным количеством перестрелок и сценами погони на дорогих машинах, — но голоса актёров и музыкальное сопровождение прекрасно маскировали безмолвие, не давая тишине вновь подобраться к ним вплотную. Месси выключил верхний свет, оставив только ненавязчивую подсветку экрана, дублирующую цветовую гамму изображения, и темнота казалась старым добрым другом, позволяя немного расслабиться и не следить за выражением собственного лица, уставшего изображать натянутую приветливую улыбку. Рамос пытался сосредоточиться на сюжете, но мысли его были где-то далеко. В обычной ситуации он бы уже давно нашёл пульт и выключил звук, чтобы разобраться в происходящем в собственной голове, но Серхио прекрасно понимал, что если он это сделает, то ему опять придётся говорить о чём-то с аргентинцем, а этого, возможно, одинаково не хотелось делать им обоим. В какой-то момент, он просто отключился от реальности, позволяя картинкам на экране течь мимо него, как камень в русле реки пропускает через себя воду, полностью погрузившись в себя. Ещё несколько дней назад, находясь на поле родного стадиона он, отчаянно пытаясь остановить нападение Барселоны на ворота своей команды, без раздумий сфолил на Лионеле, ударив того локтём в зубы. Всё, что он тогда почувствовал можно было назвать триумфом, ярким заревом свершившейся мести за попытку превзойти его. Тогда он не чувствовал к каталонцу ничего, кроме ненависти, вбитой в кости многолетним соперничеством, а сейчас он был у него дома, лежал у него на диване, в каком-то полуметре, формально обозначенном затесавшимся между ними подносом с вазочкой печенья и двумя банками пепси, прихваченными с кухни. Всё это началось из-за того, что он не смог просто отбросить гнетущее беспокойство за аргентинца, убить въевшуюся в сознание мысль, что узнав его тайну, он каким-то образом стал причастен к ней и был ответственен за безопасность Лионеля, когда угроза казалась очевидной. Мысли, спускаясь по спирали в темноту, уводили его всё дальше, постепенно отключая уставший за длинный день мозг, оставляя перед внутренним взором лишь единственный вопрос о том, кем он теперь приходится барселонскому Мессии? Врагом, другом, или цепным псом, как очень удачно заметил Криштиану — Лионель не скрывал, что удачно воспользовался его появлением сегодня вечером, — и, возможно, португалец оказался раздражающе прав. Яркая и отчётливая картина его положения простояла у Серхио перед глазами несколько секунд и снова скрылась за сонным туманом, оставив после себя только беспокойное чувство, что он упустил что-то важное, что-то, на что ещё, как ему показалось, намекал каталонец своими словами. Месси рядом пошевелился, заставляя на мгновение сосредоточиться на медленно плывущей реальности, и его голова упала Рамосу на плечо. Белый огонь прострелил Серхио позвоночник, ураганом сметая сонливость прочь. Он застыл, узел свитый из неопределённости и собственных ощущений сдавил сердце сильнее обычного, и он позволил себе повернуть голову, с облегчением поняв, что вымотавшийся за день не меньше него аргентинец просто уснул. Его лицо наконец-то было спокойным, дыхание ровно скользило между приоткрытых губ, едва задевая Рамосу шею. Это казалось слишком интимным, но скорее всего, испанец это просто надумал — нельзя было всерьёз требовать от спящего человека соблюдения личностных границ. Серхио заметил, что неизвестно когда соскользнувшая с груди каталонца рука почти задела одну из банок с газировкой, угрожая опрокинуть её одним неловким движением, и, стараясь не шевелить плечом, осторожно переставил весь их вредный ужин по другую сторону от себя. Затем осторожно вытащил из-под руки Месси поднос, отправив его туда же. От его действий Лионель снова зашевелился, тихо простонав во сне и повернулся, придвигаясь к нему ещё ближе. Неверный свет сменяющейся на экране картинки выхватил из темноты розовые линии лотосов на лежавшей вплотную к бедру Рамоса руке. Формальной границы больше не существовало, но Серхио и не подумал разбудить барселонца, не пожелав лишать его редкого момента умиротворения. Совершенно точно причина крылась именно в этом.