не позволяй их пламени погаснуть.

«Мечтая о спасении и благе мы молим вышних, но не дьявол создаёт проблемы и не бестиям их решать. 1902»

Босой шаг по ледяному полу. Камень словно целясь обжигал ступню плотно прижимающуюся к причине своей боли, словно дрожащий кролик, сжимающий в объятиях голодного лиса. Ноги дрожали, как впрочем и всё тело, однако попыток согреться в эту ночь не оказалось. В эту ночь, такую обычную и в то же время роковую ночь, не было и криков, разрезающих воздух изо дня в день. Точнее быть, из ночи в ночь. А ей это не нравилось. Она хотела боли, она хотела самых мучительных криков и самых сладких страданий. Не получив своё, она ластилась, словно кошка, издеваясь над излюбленной жертвой. В эту ночь, стало ещё больнее. Тьма извивалась вокруг босых ног, впиваясь в щиколотки сотней маленьких, острых как кинжалы, зубов, доводя до кровавых потоков и без этого побледневшую кожу. Эта едкая тишина казалось выводила ее из себя, ведь из мучений на сегодня, оказался лишь ее маленький проигрыш, так отчаянно борющейся с самой же тьмой, ведьме. Ведьме, которая таковой не была и свою проклятую суть отвергала даже на последнем вздохе. А борьба так утомляла хищницу. Вкрадчиво, будь то голодный зверь, она невесомо проходила под кожей, вызывая лишь ледяную испарину на лбу борющейся на издыхании жертвы. Их молчаливую симфонию терзал лишь редкий звук разрезающих воздух и со свистом летящих на каменный пол капель. Кап-кап..Подумать бы, здесь так влажно, однако лишь чуткий слух смог бы с горечью подметить, что реквием капель был не равномерный. А объяснение беспощадно просто — это слёзы, так неумолимо идущие из прикрытых глаз. Глаз, которые не хотят вновь и вновь видеть одну и ту же картину. Не хотят признавать поражение, и никогда его, к слову, не примут. Даную себе клятву бороться до последнего удара так изнывшогося за эти годы сердца. Клятву, которую практически несвершимо разрушить. А она будто всё слышала, отдаленно рассматривая все ниточки, за которые сама имела удовольствие дёргать. И не отказывая себе в наслаждении, она подала свой пленяющий красотой, при этом походящий на змеиное шипение голос. — Такая маленькая…такая хрупкая…но такая сссильная..но для кого ты стараешшшься? Мне ли не знать, кто ты на сссамом деле? Тьма залилась медленным и искренним смехом, укоризненно переходя в издёвку над трясущейся тушей. Исабель могла поклясться, что ощущала ее дыхание за ухом, так бережно шепчущее о том же, что и последние лет десять. Ком в горле был единственным, что сдерживало отчаянный крик, отчего некая сущность была в равном смятении. Радоваться ли поражению жертвы или напротив, давить глубже, получая желаемое. — Ох, ну прошшшуууу, открой же глазааа.. Что же может тебя напугать, верно? Ты в любом случае ничего не теряешь, лишь раскрыв веки.. Без основательного тому объяснения, глаза покорно разлепились, открывая мутному взгляду новые образы. Весь воздух покинул легкие в ту же секунду и давая зрению некую сравнительную чёткость. В полной тьме, перед ней на коленях стояла девушка. В голове сразу бегущей строкой пробежало одно единственное имя — Олли. Голова ее была опущена, даже более склонена, не совсем давая понять основную суть сие представления. Чёрные короткие волосы были измяты, а участки руки были сбиты в кровь. Только потом Дюваль заметила, что руки у брюнетки связаны спереди, лишая девушку возможностей к сопротивлению. В непонимании Исабель пустым взглядом уставилась вдаль, ища ответы во тьме. — Что это…Почему именно она? Что это вообще, дьявол его, значит.. С особой хрипотой последняя фраза звучала относительно жалко, но Дюваль это интересовало в самую последнюю очередь. Глаз с горечью и неопределённым чувством метался по воцарившей перед ней картине, не давая продыху трезвому разуму. Она до последнего боялась представить смысл данного тьмою подношения, очередной ловушки, пока ещё неизвестной Дюваль. — Тебе ли не знать? Ты жже так хочешшшь этого…Почему ты должна себя ограничивать, ммм? — Я..не понимаю о чем ты. Резко в уши заложил громкий заливистый смех, вызывающий режущую боль во всем теле. Тьма смеялась так, будто перед ней был самый наивный ребёнок на свете в лице Исабель, сморозивший величайшую что ни на есть глупость. Так же страстно умолкнув, сущность продолжила, словно не было секунды назад того издевательски больного смеха. — Я и есссть часть тебя, и именно я зззнаю, что ТЫ хочешшшь. Не смей отказывать себе в удовольствии, разве не очаровательная картина.? А главное, она вссся в твоём рассспоряжении… Просто сдайся. — Нет..никогда.. В неверии блондинка замотала головой, пытаясь сбросить с себя морок наплывших иллюзий, восставших перед ней, будь то наслаждение или худший из кошмаров. Нельзя было точно сказать, противостояла она тьме, или тому, что она предлагает на этот раз. Последняя слеза скупо скатилась с бледных щёк, растворяя всё вокруг.. *** — Прикрой на время свою сопельную фабрику и дуй к нему завтра на поклон. И пока ты не разузнаёшь всё, на огонек можешь даже не заглядывать, услышал?! К великому сожалению обещание старого друга насчет трудного дня сбылось в трехтактном размере. Взять лишь подъем, состоявшийся раньше, чем пробуждение самых ранних птиц округи. Ноющая боль во всем теле, и ведь если бы не Манон (или как любезно представилась девушка — Нона) и ее чудесные отвары с целью спасения тушки Дюваль, то даже встать для блондинки было бы проблемой. Но в ряд с этим шло и великое разочарование, ведь идти до места бытья ей пришлось на своих двух. Сама причина была в том, что тройка спасителей находились далеко за окрестностями ближайших деревень окраин Вьена и ночевали они в старой лачуге, как раз и предназначенной для таких выездов от городской суеты. Но увы никак не расположенной к таким ситуациям, поэтому других способов передвижения не нашлось. А так же по счастливому стечению обстоятельств новообразованная компания спасителей имела тот же самый пункт назначения, что и сама Исабель. Если быть точнее, частная летняя школа мадам Висконте. Видимо, как заметила сама юная маркиза, нынче в богатых семьях было модно сдавать своих детей в независимости от возраста в различного рода передержки, обеспечивая им этикет и время со сверстниками. Как нетрудно было догадаться, все в этом «кружке несчастных» были представителями знатных родов, а героиня ее ночных кошмаров, по совместительству Орели (Олли) Виктуар вообще являлась дочерью одного из самых влиятельных людей Вьена, да что уж, Франции! Отчего Исабель ещё больше негодовала как ей позволили такой внешний вид, при таком-то происхождении. Хотя стоило подметить, что короткая стрижка и с иголочки уложенные волосы при такой длине не могли не впечатлять, что в общей картине выделяло ярый шарм Виктуар. Однако при этих мыслях настроение вмиг подпортилось под наплывом воспоминаний этой ночи и того самого сна. Утро началось с сбившегося дыхания и ледяного пота, с клятвой, ничего и никому не говорить, пока она сама не разберётся в причинах и последствиях новых капканов разыгравшейся тьмы. Так же Исабель была благодарна ребятам, что не устроили ей допрос с пристрастием о событиях того вечера их встречи, где блондинка в буквальном смысле свалилась к ним на голову в практически бессознательном состоянии в комплекте с набором различных ран и ссадин вдоль всего тела. Честно, Дюваль и знать не хотела что они думают на этот счёт, ведь если не пристают, то уже хорошо. Тем более, она сама не знала каким образом очутилась в том злосчастном лесу и так же не знала объяснения тому, как тьма сумела найти физическое влияние на девушку. Такое произошло впервые за все эти годы и это ещё больше отяготило груз сомнений и эмоций, скопившийся внутри Дюваль. Но не желая поддаваться всему, что сидит внутри, она отдалась происходящему за гранью ее внутреннего мира. Вровень этому умозаключению, они уже успели выбраться к особняку миссис Висконте, а точнее к негласной тюрьме на ближайшее лето. Как заботливо со стороны матери было сослать едва совершеннолетнюю дочь в общество виккафобов (*боязнь ведьм) с огромным шансом на раскрытие ее тайны. Однако, ее мать никогда и ничего не делала просто так, поэтому Исабель приняла это как данное и уже заселилась в общую комнату с Манон. Вещи Исабель так и не доставили, ведь как оказалось ее сопровождающий оказался в ближайшем в больничном отделении после того, как конь взбесился и перевернул дормез, оставляя несчастного с травмами посреди ночи, как раз когда и пропала Дюваль. Мать успела проклясть половину Вьена, но Ник по доброй воле сообщил мадам Бóнапарт о местонахождение ее дочери, пока сама маркиза младшая спала. Поэтому иного варианта как ходить в предложенной Манон одежде. Сам особняк представлял из себя корпусы, делённые по возрастам. Так что буквально за стенкой жила Олли, деля комнату с чудаковатой англичанкой, прибывшей сюда с родителями на заработок во Францию, а Николас ещё через две комнаты. Такое нелепое отсутсвие деления парней и девушек было ярым новшеством мадам Висконте, которую помимо ведьмы считали покровителем духа революции и продвижения новых принципов. В какой-то мере сами ребята были ей благодарны, ибо до друзей не приходилось бегать с этажа на этаж, а про любовничков-голубков, образовавшихся в самое первое утро, стоило вообще молчать. По такому случаю четверка аки «найди приключение на зад» собралась в комнате у самого графа Ника Мерсиéра, полчаса рассказывающего о своих невероятных конных поездках до Парижа. Отчего Олли даже задремала, а сам оглашённый (недо)граф дулся на неё полдня. Таким образом весь день прошёл в смехе и умиротворяющем спокойствии, под шутки Мерсиéра и тяжким взглядом Олли в сторону Исабель. Конечно юная маркиза чувствовала ярую неприязнь брюнетки, а с учетом сна это давление поедало Дюваль изнутри и добивало остатки граней реальности и игр этой проклятой тьмы. Хотя даже та под вечер смягчила взгляд, давая возможность ощутить, словно все они знакомы давным давно (за это Исабель была ей благодарна). Так, под наступательных сумерек они обошли все темы, какие только возможно, прерываясь исключительно на еду. Как оказалось, все здесь в той или иной мере были знакомы, до поселившейся во Франции смуты и вынужденных мер бывшей аристократии прервать большинство связей, ради безопасности своих семей. Нона внимательно подметила, что все они десяток лет назад присутствовали на балу отца Орели, в честь кровавой луны. К слову же, сама Олли подметила, что в июле будет подобный и у мадам Висконте по просьбам родителей. То-то она всегда раньше всех знает. В то же время Манон назойливо обрабатывала раны Исабель, отчего та изредка на неё шипела, веселя окружающих. Непонятным образом разговор дошёл до темы «какого дьявола они вообще здесь». — …на огонек можешь даже не заглядывать, услышал?! Олли устроила допрос всем присутствующим по очереди, остановив внимание на Нике. Многие были наслышаны о тесных связях родителей юношы с главой безопасности Вьена. Виктуар не могла угомониться и чуть ли не силком вынуждала несчастного Мерсиéра спросить завтра утром по приезду охраны насчет положения в городе. Но тот в ответ лишь отнекивался до тех пор, пока в разговор не вклинилась Нона. — Я слышала, что в Вьене орудуют… бестии. По слухам, они нападают лишь на древние роды и захватывают их поместья. А самое интересное, что после побоев и смертей, из самих домов ничего не крадут. После обысков, жандармерия* находила всё состояние в целости, вплоть до последнего франка. Впрочем, это всё слухи, — на последней фразе Манон тихо хмыкнула и пожала плечами, вновь возвращаясь к царапине на коленке Дюваль. — Но..бестии пропали около пятнадцати лет назад, после того случая под Парижем, — отчего-то резко вклинилась молчавшая большую часть времени Исабель, — Ещё во времена последней охоты на ведьм. Тогда бестий считали посланниками ада и звали их так, лишь из-за того, как они жестоко расправлялись с телами. Нон, ты уверена, что это просто слухи? — Если нет, то нам крупно не повезло, mes chers. Отец рассказывал о них. И то, что сейчас сказала Нона вровень совпадает с событиями пятнадцатилетней давности. — Олли невольно продолжила мысль Дюваль, как бы давая всем в комнате понять, что это уже далеко не шутки. Заметив, что все опустили головы, Виктуар толкнула под ребро Ника, — А ты даже и четверти из этого не знал, недограф. А при этом ещё имеешь честь иметь отношение к жандармерие, не стыдно? — Во-первых, я не недограф, ясно вам?! А во-вторых.. Гневную речь юноши прервала сама Лаффитта Висконте собственной персоной, извещая что юным особам пора готовится ко сну и о том, что она не потерпит нарушений в своём доме. Поэтому без бушеваний все покорно разбрелись по комнатам, в ожидании грядущего и важного для всех них дня. Внутри каждого поселилась чувство гнетущего беспокойства, от которого их так пытались уберечь родители. Игра началась.

***