Луч света

      К вечеру управа начала напоминать настоящий кабак, распорядителей которого нельзя было отметить почтительностью. Купцы, ремесленники и чьи-то крепостные — все, кому было дело, оказались в этой обезумевшей смрадной толпе, крича и толкаясь, пытались что-то кому-то доказать в своём никчёмном вопросе. Управленцы же, напротив, были как никогда спокойны. Никто не бегал, пробиваясь через толпу с большой стопкой бумаг, никто не метался, пытаясь всех выслушать. Асессор, покуривая трубку с едким табаком, выслушивал посетителей и покачивал головой, каждый раз, когда ему протягивали стопку бумаг, состоящих из прошений, жалоб и прочей чепухи.       — Нет, господин Авродич, ваше прошения я удовлетворить не имею права, — повышая голос, сердито проговорил асессор и, не дожидаясь, пока купец одумается и начнёт возражать, добавил: — всё, кончили! Следующий, прошу!       Расстроенный купец Авродич, промышлявший сукном, покачивая головой и махая руками, вышел из управы и принялся закуривать трубку, ожидая экипаж. В округе стонал вечно пьяный бездомный, подрабатывавший грузчиком, а заработанное терял в таверне со странным названием «Уголёк». Дым поднимался и бросался в глаза, туманя зрение, застилая картину ужаса и отчаяния, царившую на улицах прикрепостного района Бамелл.       Скрип колёс о грязную, разрушенную сотнями таких же колёс, мостовую был знаком и узнаваем. Взмахнув рукой, расталкивая дым, Авродич сделал шаг, готовясь усесться в подъехавших экипаж. Но это была не заезженная маленькая кибитка, а настоящая карета с новыми, не испачканными колёсами, бархатными красными шторками, и, удивительно, с вменяемым кучером, который не только знал дорогу, но и не шатался, управляя тёмными, словно вороны, конями.       Карета остановилась напротив управы, поскрипывая на левую ось. Кучер, мужчина лет сорока, с правильными чертами лица, которые прятались за густой поседевшей бородой, ловко спрыгнул в лужу, замарав начищенные сапоги, но, не обратив внимание на грязь и слякоть, быстрыми движениями рук опрокинул ступеньки и приоткрыл дверцу. Из-за бархатной красной шторки, словно солнце уходящее в закат, показалась белоснежная фигура барышни в золотистом платьице. Лёгким шагом, стуча каблучком, она выбежала из кареты и, оглянув покуривавшего купца, направилась в сторону управы.       Странная барышня, должно быть из господ, а в управу сама ездит. Что ей делать в этом месте отчаявшихся душ и забвенных умов? Отмахивая едкий дым табака, размышлял Авродич, никогда не видевший до сего момента подобных барышень. В его представлении такие дамы танцевали на балу, подыскивая себе кавалеров, и вдоволь упиваются шампанским за родительский счёт. Каждый купец недолюбливал господ из высшего света, тем самым создавалась некая купеческая солидарность. Ненависть же это происходила не столько от презрительного образа жизни высших господ, а сколько от неразделённости прав и сословных привилегий, сложившихся уже очень давно. В отличие от купечества дворянство обладало монопольным правом держать крепостных, отчего и обогащалось, хотя, как полагали купцы, ничем они не хуже господ, и тоже имеют права на содержание крестьян. При том, что купеческое сословие держало намного больший капитал, нежили дворянство, суждение это было справедливо.       Докурив трубку, Авродич остался недоволен, так как экипаж ещё не подали, а курить ему больше нечего. Ведь как известно, каждый уважающий себя купец должен иметь большой живот и выкуривать не меньше двадцати трубок в день. Как вдруг из распахнувшейся двери вылетела та самая солнечная барышня, нервно дёргая веером, и, запутавшись в собственном шаге, повалилась на ошеломлённого купца, запачкав всю златотканую юбку.       — Простите, простите! Какая я неуклюжая! — извинялась барышня, вырвавшись из объятий купца и бережно поправляя каштановые кудри.       — Ну что же вы, барышня! Как же вы в таких местах и одна оказались? — удивлённо спрашивал Авродич, сам не понимая, отчего он так вежлив с какой-то незнакомкой.       — Ой, милый господин, я сугубо по личному вопросу, — ехидно улыбаясь, говорила солнечная госпожа, — ох, но это невозможно! Там распоряжаются невозможные люди! Как с ними разговаривать?       — А никак, барышня, — застенчиво произнёс Авродич, — в управу от благородной жизни не приходят, оттого и люди тама недовольные, — и к своему великому недоумению добавил: — может быть я смогу вам помочь, барышня?       — Ох, милый господин! — проведя глазами по фигуре купца, сказала солнечная госпожа, — вы очень меня выручите, коли знаете кто таков титулярный советник сей управы, а к тому же буду безмерно благодарна, коли покажите, как мне его отыскать!       — А, — рассмеялся Авродич, — тут подсказать нетрудно, барышня! Титулярный советник это Арлетт Виллиан, сын разорившегося купца, жуткий негодяй и пьяница, по моим представлениям, что у вас за дело к нему?       — Личное, — усмехнулась барышня, — так где же мне его отыскать?       — Дело нетрудное! — улыбаясь, проговорил Авродич, — я вас провожу, если позволите, негоже барышне одной в такие места ходить, Микель Авродич к вашим услугам, так-с!       — Благодарю, господин Авродич, вы очень милы, — с улыбкой сказала солнечная госпожа.       Улицы прикрепостного района были, словно руины заброшенного замка времён древних гномов. Маленькие улочки сливались с покосившимися домишками, создавая картину полной тьмы. Дорога же усыпана лужами, состоящими из дождевой воды, перемешанной с непонятными кусками чёрно-коричневой каши. Изредка проходившие люди при виде себе подобных быстро укутывались в плащ, пряча руки в карманы, и убегали в ближайший мрачный переулок, коих здесь было несчётное количество.       Спустя парочку переулков Авродич указал на отдельно стоящее небольшое двухэтажное здание со странным названием «Уголёк», сказав: «Здесь, полагаю, пойдёмте». Барышня изумлённо приподняла левую бровь, но ничуть не мешкая, размахивая чёрной сумочкой последовала за купцом.       Войдя внутрь «Уголька», Авродич сразу направился к стойке, у которой расположился трактирщик, незаурядный парнишка в белом фартуке. Солнечная госпожа пробежалась взглядом по всем присутствующим. Слева за столиком сидела какая-то странная компания в оборванных рубахах, играли они в кости, и каждый раз как кто-то выигрывал, можно было услышать пронзительный визг: «Наливаааааааааааааай!» За стойкой, кроме Авродича, стояли двое бородатых мужчин, вероятно купцы, покуривая папиросу обсуждали что-то из real politic. Два крупных мужлана в форме матросов устроили драку, в ходе который один, тот, что в шапке, прижал к с еловой стенке, другой же, харкая кровью, что-то неразборчиво кричал. В дальнем углу, забившись как мышь, сидел мужчина в чёрном шёлковом плаще, утыканным заплатками, и спокойно, даже робко, опустошая бокал, наверное, с вином. Солнечная госпожа, придерживая платье, чтобы не запачкать белую шелковистую юбку, подошла к своему спутнику.       — Держите, выпейте, — сказал Авродич, подавая госпоже стопку водки.       — Что? Зачем? — скорчив бледное личико, удивлённо произнесла госпожа.       — Пейте, пейте, — повторил Авродич, — здесь так принято.       Потупив головой, солнечная госпожа поднесла по-ближе ко рту сей напиток, осторожно принюхавшись, коснулась крашенными губками холодного металла и, не обращая внимание на безумное жжение в глотке, опустошила стопку, не оставив там и капли адского варева.       — Вон он, — смеясь, сказал Авродич, указывая на фигуру в тёмном плаще, сидевшую в углу таверны, — пойдёмте?       — Я сама, — схватив за локоть купца, сказала госпожа, и добавила: — извольте, это личное!