Путь к катарсису

Её истеричный хриплый смех холодом стального клинка разрезал глотку. Воздух наполнился фантомным запахом крови, отчего комната перед глазами покрылась размытыми пятнами. Кровавыми пятнами. Точно как тогда, в тот день, в её доме, когда она смотрела на убийство родителей и брата. Воздух тогда пах так же. Кровью. Истерикой. Безумием. Смертью. Марлин больше всего на свете желала вырезать это воспоминание из своей головы, безжалостно кромсая сознание; готова была вытерпеть любую боль, пройтись лабиринтами ада, чтобы после этого её страдания закончились. Ведь должно же произойти что-то более ужасное, чтобы это закончилось, разве не так? Желанному облегчению всегда предшествует агония, в которой сгорают все человеческие муки. Это всё просто не могло быть правдой. Просто. Не. Могло. Быть. Грёбаной. Правдой. Марлин никогда не была сомневающимся в чём-то необъяснимом человеком. Она родилась, выросла и жила в мире магии, которая для большей половины жителей планеты была ничем иным как наивной сказкой из пошарпанной старой книги, крошащиеся меж пальцев страницы которой листали только от скуки или во время приступов бессонницы. Она была убеждена в том, что «невозможно» чаще всего используется тогда, когда люди не готовы расширить круг своего сознания и принять что-то не вписывающееся в привычную реальность, где нет места мистике, магии и иным тайнам человечества, о которых либо молчат, либо напрочь стирают из истории. МакКиннон всегда знала: то, что многими считается невозможным, — реально, если в это по-настоящему поверить, принять, лелеять и беречь от поползновений скептиков. Именно благодаря этому принципу она быстро приняла факт того, что крестражи реальны, что они существуют, и что один из них сейчас находился у неё перед глазами. И спустя некоторое время Марлин поняла, что не так сильно и удивлена этому. Чего-то подобного следовало ожидать от человека, который был родным братом самой смерти. Только сам не желал утопать в её объятиях. Да, она верила в это, потому что в голове сложился пазл, все части дополнили друг друга, создавая цельную картину. Волдеморт создал крестраж, гонимый желанием избежать собственной кончины. Но, как оказалось, её всё же могли терзать сомнения, когда дело касалось тех, кого она любила. Потому что после слов Гермионы такая картина не возникла. Потому что Марлин не могла собрать все её части воедино, понимая, что… нечего собирать, что все они, все её родные люди, просто выбросили её из этой картины, и теперь она понятия не имела, что же крылось за её обратной стороной. Чем они руководствовались, когда решили скрыть от неё правду? О чём думал Регулус, с таким ужасающим спокойствием внимая словам Гермионы, которые загоняли МакКиннон в неверие и страх. — Вы все сумасшедшие, — произнесла она как приговор, когда смеяться больше не хотелось. Ничего больше не хотелось. — У каждого из вас просто-напросто поехала крыша. Так она убеждала себя. Убеждала в том, что Завесы не существует, что Гермиона, покойный Гарри и Рон не могли пройти её и оказаться в прошлом. Убеждала, что никто из них не знал о всех ужасах войны. Убеждала, что рассказ о будущем не мог быть правдой. Но печаль в глазах подруги, когда она, запинаясь, продолжала говорить, имела большую силу убеждения. Настолько, что уверенность Марлин в своей правоте перетёрлась в мелкую стеклянную крошку, которую размазали по всему её сердцу, открыв в нём мелкие раны. «В моём мире вы все… все мертвы». Марлин попыталась вспомнить, когда в последний раз видела, как Гермиона плакала. Не получалось. Наверное, это осталось ещё там, в прошлом, где она была уверена в том, что никто не станет скрывать от неё правду, где она знала о победе, а не о второй войне, где мир казался намного проще без новой порции испытаний, поданных под кровавым соусом человеческих потерь. МакКиннон смотрела, как слёзы Гермионы рисовали влажные линии на смуглой коже, и думала, что уместно было бы перенести их на холст. Дополнить образ подруги. Потому что вот она — настоящая. Смотрит сейчас с огромной болью в глазах, а Марлин ведь всегда так ценила правду. «Существует некая расплата для тех, кому удалось избежать смерти…» Но не такую правду. Не ту, которая истошно вопит про обречение. Считала ли она себя обречённой, слушая слова о том, что за ней по пятам ходит смерть с той самой ночи, когда погибла её семья? Считала ли обречённым Регулуса, который с каменной маской на лице слушал о том, что где-то в другой реальности лишился жизни, лишь ступив на путь борьбы с тем, кому когда-то был верен? Она не видела правды в его глазах, и это уже было ответом. Потому что, смотря Марлин в глаза, он скрывал свою правду даже от неё. «Но мы попытаемся этому помешать. Мы исправим это, клянусь. Я не позволю, чтобы с вами что-то произошло». Она не чувствовала себя обречённой. Скорее обманутой, униженной и брошенной. Девушкой, которая столько лет жила под стеклянным колпаком, питаясь искусственным кислородом и прося добавки, слепо веря в то, что люди, которых она считала семьёй, открыты ей. Никаких тайн, никаких расплат, никаких Запретов, никаких Завес. Ничего, что ставало препятствием между ней и счастьем. А теперь её нагло вытащили из-под этого колпака и бросили в бурлящие волны жестокой реальности. И ей стало страшно, одиноко и обидно. А ещё Марлин испытывала сильнейшее чувство злости. О Мерлин, если бы кто-то в этот момент расковырял её нутро, увидел бы, как клокочет в ней липкая, отвратительная злость, заслоняя собой все остальные эмоции. Она будто в один момент опустошилась, став сосудом для этого чёрного, смолянистого чувства. МакКиннон была грязной. До одури грязной. «Мне так хотелось обо всём рассказать раньше… под действием заклинания Запрета… Дамблдор…» Марлин слышала лишь обрывки фраз Гермионы, которые уже не казались чем-то важным. Зачем рвать свою душу из-за того, что изменить невозможно? Но ей, похоже, это нравилось. Нравилось ворошить прошлое и вытаскивать из него всю гниль мира. Нравилось смотреть в непроницаемые глаза Регулуса и на искажённое злостью лицо Марлин. На ватных ногах МакКиннон поднялась с места и, словно в бреду, подошла к столику, с отвращением глянув на медальон. Изображённая на нём змея, казалось, извивалась под её взглядом, ликовала, питалась её негативом и беспомощностью. Марлин отвела взгляд и посмотрела на пачку сигарет, слабо кивнув. Сириус помог ей прикурить. Желанного облегчения не последовало. Привычная горечь не щипала кончик языка, а горло не опалило токсичным дымом. Она ничего не чувствовала. Ничего. Кроме злости. — Сколько на сегодняшний день существует крестражей? Этот вопрос. Вопрос Регулуса. После всего услышанного его интересовали только крестражи. Чёртова душа Волдеморта, но не его собственная. И не душа Марлин, конечно. — Пять. Шестой под вопросом. Я как раз собиралась проверить, существует ли он… — шум в голове заглушил голос Гермионы. Перед глазами проплывали облака выдыхаемого мутного дыма. — …Гарри… — Замолчите, — прошептала Марлин, зажмурившись. — Замолчите. Замолчите. Замолчите! — сорвалась она в конце концов на крик, не замечая того, что все умолкли сразу после её первой просьбы. Она жалобно проскулила, прижав ладонь к губам, сминая во второй руке тлеющую сигарету, совсем не чувствуя боли. Потому что вся она сконцентрировалась в области груди, куда воткнули сотню призрачных раскалённых лезвий, прокручивая и прокручивая, чтобы МакКиннон просто не могла дышать от жгучей боли. Ноги подкосились, и она была уверена, что упадёт, но чужие руки подхватили её, и только когда она развернулась, смогла увидеть перед собой Регулуса, который обеспокоенно смотрел в её глаза. Вот оно. Вот настоящие эмоции. Только сейчас он решил поделиться ими. Марлин стало жаль себя. За то, что она, оказывается, была падка на подобное. За то, что проявление искренности со стороны Регулуса считала роскошью. За то, что приходилось бороться за неё. И за то, что была недостойна его тайн. — Они умерли, Реджи, — жалобно протянула она, чувствуя жжение в глазах. — Все они. У меня никого нет. Он бережно коснулся рукой её щеки, не обращая внимания ни на кого вокруг. Ей хотелось разрыдаться. Прямо здесь, перед всеми, чтобы каждый увидел, как болит. Как коробит. Как высасывает все силы одно только воспоминание. — Всё хорошо, — тихо произнёс Регулус, прижав её сильнее к себе. — У тебя есть все мы. Она горько рассмеялась, сжав в кулак обожжённую сигаретой руку, и покачала головой. — И вас у меня нет. И меня… тоже… Марлин внезапно сжалась и выскользнула из кольца рук Регулуса, опустившись на колени. Вот что было её персональным адом. Комната. Комната в её доме. Кровь на стенах и собственный крик боли и горя. Мама, которая не так давно обнимала её, делясь своим теплом, была мертва. Запах её духов спустя столько лет всё ещё тянулся за Марлин шлейфом. И отец, прикрывший любимую дочь от заклятия, лежал у её ног. Она хотела коснуться его, потрясти за руку, чтобы он открыл глаза. Такое часто бывало в её детстве. Папа засыпал в кресле с газетой в руках, а она забиралась к нему на колени и будила, громко хохоча, когда он пытался поймать её после этого. Марлин не могла увидеть, что осталось от Маркуса, но ясно понимала, что та груда, смутно напоминающая человеческое тело, — не её брат. Это просто не мог быть он. Ей судьбой было предначертано умереть вместе с ними, и она чувствовала себя трусливой предательницей из-за того, что посмела выжить. МакКиннон не понимала, рыдала она или просто кричала, до крови разрывая глотку. Всё смешалось: реальность и иллюзия, сводившая её с ума, срывающая пластыри со старых ран и кромсающая заново. Несколько пар рук держали её тело, не позволяя свалиться полностью, пока она отчаянно пыталась выбраться из заточения воспалённого разума. Марлин хорошо помнила, как это ощущалось. И ей совсем не хотелось вновь погружаться в полный мрак, из которого на этот раз, она знала, выбраться не получится. — Марлин! Марлин, посмотри на меня, — испуганный голос принадлежал Гермионе, которая оказалась прямо перед её лицом, упав на колени. — Марлин, дыши глубоко, — она протянула руку, и… МакКиннон ударила её. Со всей силы, оцарапав лицо лучшей подруги ногтями и оставив яркий кровавый след на её щеке. Она словно опустила ладонь в чан с кипящей водой в тот момент, когда дала Гермионе пощёчину, зарыдав от лютой боли. Сердце колотилось о грудную клетку с неимоверной скоростью, казалось, ещё немного, ещё совсем чуть-чуть, — и оно разорвётся на части. — Уведи её! — закричал Сириус, обращаясь к брату. — Чёрт возьми, уведи! Марлин видела, как Гермиона отползла от неё в сторону, чтобы уже через секунду её лицо сменилось лицом Регулуса. Он притянул её к себе, пока Сириус держал её за плечи. — Всё хорошо, — уверенность в его голосе была такой фальшивой, что МакКиннон едва не рассмеялась, глотая слёзы. — Не отводи взгляд, Марлин, — произнёс он, опуская одну руку. Она замерла, глядя ему в глаза, практически… растворяясь в их сером спокойствии. Что-то было в его взгляде такое, что успокаивало её. Дарило надежду на лучший исход. Всё её нутро задрожало от ощущения мягкости и свободы. Её сознание легко открыли, точно детскую музыкальную шкатулку, и успокаивающе погладили, едва касаясь, боясь ненароком причинить вред. Всё это было… подозрительно. Потому что Регулус, не моргая, смотрел ей в глаза, и Марлин чувствовала, как призрачная рука начинала дрожать от её внезапных судорожных движений. — Прочь из моей головы, — прорычала МакКиннон, не скрывая клокочущей в ней ярости. — Прочь. Из. Моей. Головы! — закричала она, отбрасывая от себя его руку, которой он удерживал её на месте. — Катись к чёрту… Она почувствовала, что хватка на плечах ослабла, значит, Сириус её наконец-то отпустил. Громко простонав от внезапно прострелившей голову боли, Марлин полностью свалилась на пол. — О чём она говорит? Что ты сделал? — она слышала, как тревога в голосе Гермионы заполнила всё пространство, и дала жизнь надежде, что всё это скоро закончится. Как же хотелось, чтобы всё закончилось. — Пытался успокоить её. Всегда получалось... До этого момента… Марлин так и не смогла услышать, что именно получалось, потому что за звенящим, крошащимся собственным криком пришла оглушающая тишина. И тепло. Там, куда она погружалась, было темно и безопасно. Не было страха. Она почему-то была уверена, что вновь увидит родителей и брата. «Только бы живых», — успела подумать она, смиренно утопая во тьме.

***

— Болит? Гермиона подняла голову и повела плечом. Она не знала, как долго Сириус стоял на пороге её ванной комнаты и наблюдал за тем, как пристально она изучала своё отражение в зеркале. Покачав головой, Гермиона открыла кран и умыла лицо, поморщившись от жжения в области скулы, когда пальцы задели свежую царапину. Даже если и болело, то Грейнджер считала, что этой боли слишком мало, чтобы та сошла за её собственную расплату. Девушка даже не думала обвинять в чём-то Марлин. О нет, казалось, ей удалось слишком легко отделаться. Каждый раз, прикрывая глаза, она видела подругу, в слезах падающую на колени. Её пальцы в волосах. И слышала душераздирающий крик, напоминающий вой раненного зверя, которому с изощрённой жестокостью вырвали сердце из груди. Гермионе казалось, что её сердце тоже вырвали, покромсали и нагло сунули обратно, намертво запечатывая его в её груди. — Целитель уже пришёл? — спросила она, не решаясь посмотреть на Сириуса. — Да, — ответил он, подойдя ближе. — Дай посмотрю. Блэк приблизился и, осторожно сжав девичий подбородок, повернул голову вправо, хмуро рассматривая свежую царапину. — Ерунда, — слабо отмахнулась Грейнджер, попытавшись сделать шаг назад, но под недовольным взглядом Сириуса замерла на месте. — Это кажется таким неважным на фоне произошедшего… — дрогнувшим голосом добавила она. Взгляд Сириуса смягчился. Он больше не поджимал губы, не хмурил брови, глядя на неё, а выглядел так, словно увидел перед собой разбитую стеклянную фигурку, в одно мгновение рухнувшую вниз. На ней уже было так много трещин до этого момента, что рано или поздно ей пришлось бы разлететься на части. И он с сожалением рассматривал каждый осколок, о который мог порезаться, но всё равно продолжал держать в руках, питая надежду однажды склеить её. Его рука скользнула от подбородка к щеке Гермионы, осторожно касаясь царапины. Она вздрогнула и прикрыла глаза, тут же почувствовав, как Сириус опустил голову, будто собираясь признать собственное поражение. Только вот она никак не могла понять, в чём заключался его проигрыш, если вся ответственность лежала полностью на её плечах. О, она чувствовала себя виноватой. Особенно когда думала о доказательстве этажом выше, над которым уже должен был колдовать целитель разума. — Мне не нужно было ничего рассказывать, — пробормотала Гермиона, всхлипнув. — Из-за меня Марлин… — Это всё равно следовало сделать, — перебил её Сириус. — Им пришлось бы всё узнать в любом случае. — Ты ведь предупреждал, что это плохая идея. — Значит, я ошибался. Видишь, — она услышала в его голосе тень слабой улыбки, — я всё же могу признавать некоторые свои ошибки. Расскажи ты обо всём позже — и реакция Марлин была бы намного хуже. Гермиона фыркнула и нашла в себе силы отступить. Рука Блэка, покоившаяся на её щеке, соскользнула вниз и сжалась в кулак. — Куда уж хуже. Сириус не ответил. Повернувшись к полке, что висела у зеркала, он отыскал на ней настойку бадьяна и вату. Гермиона поморщилась. Неужели она выглядела настолько слабой, что создавалось впечатление, будто ей не хватало сил обработать царапину самостоятельно? Во время наблюдения за неторопливыми движениями Сириуса, пока он смачивал вату настойкой, к ней постепенно приходило понимание, что на самом деле ей хотелось, чтобы кто-то позаботился о ней сейчас. Пусть даже Гермиону разрывало чувство вины из-за Марлин, ей так же было жаль и себя, потому что там, за маской человека, готового бороться за будущее, пряталась маленькая девочка, которой приходилось смотреть в лицо предстоящим трудностям и вести за собой тех, кем она дорожила. — Почему ты не рассказал мне, что Регулус знает о Завесе? — спросила она, когда Сириус поставил флакон с настойкой на место. — Когда я мог это сделать, если мы не виделись три года? — он вздёрнул бровь, поднося вату к её лицу. — Поверни голову. Гермиона послушалась и сквозь зубы втянула воздух, почувствовав жжение, когда Блэк осторожно провёл смоченной ватой по её царапине. — Я здесь уже три месяца. За это время ты мог мне рассказать, — произнесла она, наблюдая за сосредоточенным на своей маленькой задаче парнем. Сириус невесело усмехнулся, посмотрев ей в глаза. — Чтобы что? Чтобы ты снова ушла, посчитав, что мы совершили недостойный поступок? — Я не ушла бы, — покачав головой, отчего Блэк цокнул языком и взглядом заставил её не шевелиться, уверенно заявила Гермиона. — Откуда мне было знать? — нервно произнёс Сириус. — Я не собирался рисковать. — Рисковать? Он молча закончил обрабатывать царапину, выбросил вату в урну и, опершись бедром о раковину, тяжело выдохнул. Они в полной тишине смотрели друг на друга около минуты, и никто не собирался сдаваться и отводить взгляд первым. — Я не хотел, чтобы ты снова ушла, если ты действительно ещё не поняла. Он неторопливо рассматривал её, касаясь взглядом каждой детали на девичьем лице, и в какой-то момент Грейнджер поняла, что хочет улыбнуться. Как неуместно, Господи. — Твоё поведение говорило об обратном, — не скрывая упрёка в голосе, выпалила она. — Значит, твоя трактовка была неверной, — серьёзно ответил Сириус и, уводя усталый взгляд в сторону, прижал пальцы к пульсирующим вискам. — Если бы не грёбаная расплата и крестражи, я бы абсолютно точно не позволил бы тебе им обо всём рассказать. Регулусу хватило бы информации о вашем перемещении, а… — Ты в этом так уверен? — внезапно прервал его голос вошедшего Регулуса. — И я сейчас не о себе, а о том, что тебе вряд ли удалось бы контролировать речевые потоки Гермионы. Не обернись этот день подобным образом, Грейнджер даже не подумала бы так безразлично относиться к тому, что её комнату наглейшим образом превращают в проходной двор. Но сейчас это совсем не волновало. Наоборот, казалось, она свихнётся, если останется одна, поэтому цеплялась за присутствие парней как за спасательную соломинку. — Регулус! — ей внезапно захотелось подбежать и потрясти его за плечи, но она в ту же секунду подавила в себе это желание. — Как Марлин? Парень тяжело прислонился спиной к кафельной стене, глядя куда-то вдаль, и она почувствовала, как нити тревоги тянутся по всему телу, сжимая тугой петлёй нервную систему. Если Марлин не поправится, Гермиона никогда в жизни себе этого не простит. — Она без сознания, — нейтральным тоном ответил Регулус. — Целитель говорит, что это был сильный нервный срыв, вызванный психопатологическим репереживанием. — Чем? — спросил Сириус, нахмурившись. — Флешбэком, — выдохнул Регулус, поднимая руки к лицу и надавливая пальцами на глазницы. Грейнджер даже не нужно было напрягать мозг, чтобы понять, что Марлин увидела после того, как она обо всём рассказала. Подруга однажды поделилась с ней тем, что гибель семьи иногда возвращается к ней в ночных кошмарах. Но то были сны, и МакКиннон могла спастись от них, просто проснувшись. А как ей выбраться из заточения прошлого теперь? — Но она будет в порядке, ведь так? — тихо спросила Гермиона. Регулус фыркнул, смотря ей в глаза. В один миг его взгляд немного опустился и остановился на её скуле, где от недавней царапины наверняка ничего не осталось. Казалось, он даже не позволял себе думать, что Марлин не станет лучше. Несколько лет назад всё было намного хуже, и она справилась. Гермиону каждый раз загоняло в тоску понимание, через что подруге пришлось пройти, чтобы вернуться к жизни, которая хоть изредка напоминала прежние времена. Внезапно Гермионе вспомнилось нечто заинтересовавшее и удивившее её, когда Регулус пытался привести Марлин в чувство. — Что ты имел в виду, когда говорил, что пытаешься успокоить её? — спросила она, ловя на себе напряжённый взгляд Сириуса, которого, видимо, так же интересовал этот вопрос. — Она велела тебе уйти из её головы. В повисшем между ними молчании Грейнджер отчётливо увидела на лице Регулуса мелькнувшее сомнение. Рассказывать или нет? Даже если он сейчас промолчит, она всё равно узнает. Даже если и звука не выдаст, позже она спросит с него вдвое больше, потому что за ним тянется должок. Гермиона не могла винить его за желание знать правду, но она считала, что была достойна её не меньше. Он мог хотя бы намекнуть ей о том, что знает о Завесе и вполне реальных, как оказалось, перемещениях во времени. Возможно, это была такая игра: ты ни слова — и я ни слова. Если это так, то в ней не будет победителей. Лицо Регулуса исказила маска… вины? Смущения? Удивления? Чего? Грейнджер подумала, что надо бы запомнить момент, когда он выглядел как провинившийся школьник, пытаясь спрятать взгляд от них с Сириусом. Навряд ли подобную картину она увидит в скором времени снова. Он казался невозмутимее, слушая жуткий рассказ о собственной смерти и плате, которую должен отдать смерти, о крестражах, которых оказалось намного больше, чем он предполагал, о всех ужасах будущего с новыми потерями и испытаниями. Гермиона рассказала им всё. Всё, что вспомнила в тот момент. Должно быть, она упустила некоторые детали, но всё самое значительное Марлин и Регулус теперь знали. — Это что-то вроде Легилименции, но не в привычном её проявлении. Я бы сказал, что это один из её подвидов,— произнёс он, хмурясь. По тому, как натужно прозвучал его голос, можно было понять, что парень не в восторге от того, что приходится вот так делиться своей тайной. Да, это не очень-то и приятно, думала Гермиона. — Магия, с помощью которой можно проникать в сознание человека с целью воздействовать на его эмоции и мысли. Управлять ими. — Напоминает старый добрый Империус, — едко произнёс Сириус, кривя губы в ехидной ухмылке. Глаза Регулуса округлились от шока. — Чёрт, нет! — возразил он. — Я не подчинял Марлин себе, а помогал с её неконтролируемыми эмоциями, когда видел, что она вот-вот должна переступить черту. Она успокаивалась после этого, и я видел, что ей становится лучше. Так что ничего ужасного в этом нет, — подчёркнуто спокойно ответил Регулус, хотя Гермиона не могла не заметить, как заходили желваки на его скулах после произнесённых слов. — Но Марлин об этом не знала, ведь так? Это нечестно по отношению к ней: без ведома и согласия управлять её эмоциями, какими бы негативными они ни были, — вкрадчиво сказала она, приготовившись услышать массу опровержений её выводу. Грейнджер увидела перед собой взгляд загнанного зверя, который до последнего не собирался сдаваться, приготовившись выгрызать своё спасение зубами. — Тебя здесь не было, и ты не видела, как она, вернувшись из Мунго, раз за разом подвергалась подобным приступам. Если бы не моё вмешательство, — он посмотрел на неё прямым хмурым взглядом, — эмоции свели бы её с ума. Я серьёзно. Это происходило постоянно: во время обеда, прогулки или посреди ночи, когда Марлин подрывалась с кровати и билась в бешеной истерике. Каждый раз я думал, что новый срыв станет для неё последним, и я потеряю её. Считаешь, было бы лучше просто наблюдать за этим и не предпринимать никаких попыток помочь справиться с её травмами? Гермиона с трудом проглотила ком, застрявший посреди глотки. Какая-то часть девушки соглашалась с Регулусом, принимая его оправдание как достойное. Но другая, та, которая вопила что-то о справедливости, продолжала отчаянно убеждать её в том, что подобный поступок нельзя оправдывать. Да, Гермиона, тебе бы размышлять о справедливости и решать, верным ли было его решение. Регулус поступает более благородно, не упоминая о твоём молчании о расплате, которая маячила перед их с Марлин глазами. Поэтому она решила, что на этом дискуссию можно закончить, ведь та часть Грейнджер, которая была отнюдь не на её стороне, решила, что Регулус привёл веский аргумент в свою пользу. Справедливо было бы обвинять его в том, что он столько лет подряд помогал Марлин? Но изменить педантичной натуре она не могла. Именно поэтому сделала в уме заметку позже убедить парня рассказать обо всём МакКиннон. А пока… — У тебя высокий уровень владения Легилименцией, так? — не скрывая дрожащего в голосе предвкушения, спросила Гермиона. На вновь непроницаемом лице Регулуса появилась натянутая язвительная ухмылка. — Ну, если тебе недостаточно того, о чём я поведал ранее, и ты нуждаешься в дополнительном подтверждении, то да, я весьма неплохо владею Легилименцией, — он посмотрел поверх её плеча вдаль так, словно в эту минуту вспоминал что-то не очень приятное, но важное настолько, что готов был поделиться этим. — В армии Волдеморта искусные маги желали владеть ею на высшем уровне. И целью такого желания не всегда было добывание важной информации. Иногда те, кому использовать такой банальный Круциатус страшно надоедало, пытали и сводили с ума своих жертв, используя более… лояльные методы. Я говорю лояльные лишь потому, что за Легилименцию тебя не упекут в Азкабан, смекаете? Хотя пленные, подвергшиеся этому изощрённому способу пыток, вряд ли замечали разительные отличия в перерыве между припадками. Гермиона повернула голову и посмотрела на Сириуса. Его кадык дёрнулся, как только Регулус договорил. Она отчётливо видела в его глазах волнующий вопрос: участвовал ли его брат в подобных играх с теми, кому не повезло оказаться в руках Пожирателей? Сириус промолчал, за что Грейнджер готова была благодарить небеса. Отрицательный ответ Регулуса ничего с собой не принёс бы. Разве что веру в то, что что-то хорошее может выживать в эпицентре плотно сгущающейся тьмы. А положительный… он просто-напросто уничтожил бы эту самую веру. Никто не захочет знать такую правду, потому что, находясь на дне, человек не может желать опуститься ещё ниже. Адекватный человек. Гермиона прочистила горло, нарушив запавшую между ними тишину, опадающую на плечи токсичными осадками. — Тогда у меня будет к тебе просьба, — произнесла она, вздёрнув подбородок вверх, желая казаться увереннее. В глазах Регулуса блеснула заинтересованность, и девушка почувствовала просыпающееся внутреннее ликование. — Мы должны узнать, хранится ли в Гарри часть души Волдеморта. Ещё утром я думала, что для этого достаточно одного медальона, но теперь считаю, что для достоверной информации дополнительно нужно использовать Легилименцию. Сириус издал протестующий звук, сменяя расслабленную позу напряжением в каждой мышце. Он смотрел на неё так пронзительно, словно пытался понять, реальная ли Гермиона перед ним стоит. — Использовать на Гарри Легилименцию? — о, она знала, что в этом вкрадчивом тоне прячется гораздо больше, чем обычное раздражение и неверие. — Какой кретин решится копаться в мозгах четырёхлетнего ребёнка? — Не нужно копаться в его мозгах, — резко ответила Грейнджер. — Просто заглянуть в его разум и понять, оставил ли Волдеморт на нём свой след. Уверена, если это так, он станет намного ярче, когда рядом будет находиться один из крестражей. Две половины одной души будут тянуться друг к другу. К тому же у тебя, Регулус, — она перевела на него свой взгляд, — есть метка, которая является некой связующей нитью между тобой и Волдемортом. Его магия всё ещё живёт в тебе, — на этих словах Регулус брезгливо поморщился, точно ему за шиворот заползло не менее дюжины гадюк. — Может, именно ты сможешь обнаружить его присутствие в сознании Гарри. Или не обнаружить, на что я искренне надеюсь. Момент ожидания ответа тянулся слишком долго. Гермиона замерла, игнорируя злющий взгляд Сириуса. В серых глазах вот-вот должна была развернуться неминуемая буря, и девушке хотелось скорее услышать ответ младшего Блэка, чтобы успеть спрятаться от надвигающихся разрушений. Регулус мельком окинул неприязненным взглядом своё левое предплечье и вновь вернул Гермионе свой взгляд. Ей могло показаться, но… нет, не показалось. Он действительно едва заметно кивнул. — Пока она ещё на мне, пусть хоть раз принесёт пользу.

***

Марлин не приходила в сознание четыре дня. За это время она только пару раз открывала глаза, бессознательно мечась среди панических волн, которые выбрасывали её на берег реальности и тут же уносили обратно в забытьё. Но она постоянно говорила. В полусознательном бреду или во сне Марлин бормотала что-то несвязное дрожащим голосом, словно в любое мгновение могла сорваться на рыдания. Регулус не понимал сути её слов, но внутренняя тревога разрасталась с неимоверной скоростью, готовясь дойти до апогея. Целитель разума девушки практически круглосуточно находился рядом с ней. Все эти дни он оставался в доме на ночь, чтобы в случае нового приступа оказать Марлин помощь. Они все вели себя предельно осторожно, оказываясь рядом с девушкой. Было бы это возможно, Регулус не оставлял бы её ни на секунду, но целитель убеждал его в том, что Марлин нуждается в полном покое, и даже его незаметное присутствие может негативно на ней сказаться. Его это раздражало, но начинать спор у кровати, на которой лежала бледная и истощённая девушка, он не собирался. На второй день Регулус стал свидетелем того, как целитель едва не лишился чувств, увидев забравшуюся на кровать к Марлин Гермиону, которая с невероятной нежностью и тоской в глазах протирала её лицо влажной губкой. Она прижималась губами ко лбу подруги и убирала прилипшие к щекам светлые пряди, кривя рот в печальной улыбке. Целитель грубо велел ей уйти, и когда Гермиона стала препираться, чуть ли не силой вытолкал её за дверь. Естественно, Регулус вступился за девушку, но, несмотря на то, что и он, и она в тот момент были злы на целителя, никто не стал выплескивать на него свою агрессию, волнуясь о Марлин, которая могла всё это слышать. Спустя недолгое время Блэк понял причину, по которой целитель вёл себя с ними подобным образом. Он сразу же догадался, что нервный срыв Марлин был вызван людьми, которые её окружали. За столько лет она ни разу не подвергалась приступам, находясь в одиночестве. Рядом всегда кто-то был в такие моменты, точно магнитом притягивая травмирующие воспоминания на поверхность её сознания. Мужчина считал их виноватыми, и не то чтобы он в этом ошибался. Они решили повременить с проверкой Гарри, пока посторонний человек находился в доме. Каждый из них негласно признавал, что на данный момент именно забота о МакКиннон являлась их главной задачей. Но Регулус просто не мог сидеть на одном месте в томительном ожидании хороших новостей, чувствуя, как оно превращает его в грёбаного невротика. Уже вечером первого дня, помня о своём обещании, которое дал Сириусу, он отправился в Лютный переулок. Мрачная и таинственная улица, где на каждом шагу неподготовленного человека поджидала опасность, была для него знакомым местом. Были времена, когда он часто светился в Лютном, чувствуя себя более чем в безопасности. Конечно, он мог бы купить аконит в аптеке Молпепера, но Регулус не был бы Регулусом, не решив перестраховаться, зная, что всё творившееся за закрытыми дверьми лавок Лютного оставалось там скрытыми тайнами навечно. У него не было опыта в приготовлении Волчьего противоядия, но Блэк мог без тени смущения заявить, что был хорош в зельях, и в том, что противоядие для Люпина у него получится, даже не думал сомневаться. Это занятие было для него каким-то новым испытанием, благодаря которому он отвлекался от происходящего кошмара реальности, прячась в затемнённой комнате, оборудованной под личный кабинет для зельеварения. На пятый день Марлин очнулась. Полностью, а не на пару минут, как было до этого. И никаких слёз, никаких истерик, обвинений и даже коротких слов. Ничего. Полная апатия. Она не отвечала даже целителю, который наконец-то должен был уйти, пообещав наведываться к ним каждый день на протяжении какого-то времени, чтобы проводить осмотры и наблюдать за состоянием психического здоровья девушки. Регулус не мог сказать, почувствовал ли он облегчение, когда Марлин пришла в себя. Ему казалось, что до её полного выздоровления ещё очень далеко, а в промежутке между начальной и конечной точкой должно произойти что-то такое, что полностью разрушит все иллюзии насчёт счастливого финала. Счастливый финал. Салазар, издевательский смех разрывал грудную клетку, когда Регулус думал о нём. Только последний идиот, наделённый излишком оптимизма, мог считать, что им перепадёт этот чёртов счастливый конец. Блэк не был идиотом. И не страдал от переизбытка позитива в своей жизни. Он старался трезво смотреть на вещи, которые происходили или должны были произойти. И суровая реальность била его наотмашь. Резко. Больно. Жестоко. Но очень отрезвляюще. Не существует никакого счастливого финала для человека, за которым изо дня в день наблюдает смерть, поджидая удобного случая для того, чтобы забрать то, что у неё бессовестно украли. Ей нужна была его жизнь. Как и жизнь Марлин. Это как гештальт, который старухе никак не удавалось закрыть и навсегда позабыть о тех, кто столько лет миновал её, стоящую с широко разведёнными руками, пытаясь поймать наглецов за шкирку и привести их в положенное место. Пока Регулус находился в кабинете, он позволял себе впадать в уныние, размышляя о подобных вещах. Но уходя прочь, оставляя кипящее в котле зелье, его больше не заботило ни сомнительное будущее, ни изломанное прошлое. Должно быть, в этом и была суть расплаты: жить в настоящем, проживать каждый день как последний и, засыпая, не имея понятия, проснёшься ли утром, думать, что всё это было не напрасно. Он как раз собирался выйти из кабинета и пойти к Марлин, когда в дверь постучали. Гермиона, сразу понял Регулус. Сириус не счёл бы нужным опускаться до обычного стука, прежде чем войти внутрь. Парень пальцами сжал дверную ручку, давая себе несколько секунд для того, чтоб набраться духу, словно там, за дверью, стояла не одна девушка, а озверевшая толпа измученных людей, пришедшая по его душу. — Регулус? Он открыл дверь и остановился на пороге. Гермиона смотрела на него открытым, почти щенячьим взглядом, точно волнуясь о том, что он сбежит, едва увидев её. Они практически не разговаривали друг с другом на протяжении этих дней, разучившись за это время находить правильные слова, которые не оставляли бы глубокие раны на собственных сердцах. Им и так досталось сполна в своё время. Гермиона отступила на шаг, нервно поправляя выбившуюся из высокого пучка непослушную прядь. Это механическое движение, которое почему-то привлекло его внимание, стало показателем того, что она волновалась. Слишком сильно волновалась. Только сейчас Регулус заметил, как изменилась девушка за такой короткий отрезок времени: смуглая кожа стала бледнее и бесцветнее, отчего Гермиона напоминала вылитую восковую фигурку. Яркие тёмные глаза были словно окутаны сизой пеленой. Она плакала. Наверняка часто и долго. — Целитель ушёл, — произнесла она заметно севшим голосом. Регулус вскинул бровь, взглянув на неё настороженным взглядом. С каких пор она стала его личным секретарём? — Знаю, — коротко ответил он. — Я как раз иду к Марлин. Прежде чем повернуться и зашагать по коридору, он наложил на дверь кабинета запирающее заклинание. Перспектива начинать возиться с зельем заново, когда оно уже было почти готово, в случае если Гарри забредёт сюда и что-то испортит, его совсем не привлекала. К тому же полнолуние должно было наступить через восемь дней, и Регулус собирался передать зелье в положенный срок. Вопрос только в том, осмелится ли Люпин его выпить. Осмелится, если не захочет провести полнолуние в адских муках. Внезапно он почувствовал, как холодная рука Гермионы сомкнулась на его запястье. Регулус повернулся и непонимающе дёрнул головой, мол, в чём дело? — Ты должен сделать это, — прошептала девушка с каким-то лихим блеском в глазах. — Сейчас. — Сделать что? — подыгрывая ей, таким же возбуждённым шёпотом спросил он. Гермиона насупилась, и Регулус всерьёз решил, что сейчас она достанет свою палочку и проклянёт его. Нашлёт летучемышиный сглаз или что-то вроде в качестве наказания за то, что он посмел забыть о чём-то важном. — Ты должен использовать Легилименцию, помнишь? — вкрадчиво произнесла она, словно опасаясь чужого наблюдения, поэтому и не говорила обо всём прямо. — Мерлин, Гермиона, — устало простонал Регулус, — почему сейчас? Мы можем сделать это чуть позже, когда я… — Не можем, — девушка оборвала его на полуфразе, решительно смотря ему в глаза. — Не можем тратить больше ни минуты. Гарри в гостиной. Мы сейчас спустимся, и ты сделаешь то, что пообещал. — Ты что-то путаешь, — мягко улыбнувшись, сказал Регулус, освобождая свою руку из хватки Гермионы. — Я согласился, но не пообещал. В наше время нужно быть предельно осторожным со словами. Она потянулась к карману джинсов, уже через секунду протягивая ему аккуратно сложенный лист. — Что это? — разворачивая его, спросил Регулус и замер с открытым ртом, опустив глаза на торопливый небрежный почерк. Это был детально расписанный план по уничтожению крестражей. Он только в этот момент понял, что Гермиона так и не успела рассказать, в каких же вещах прятались рваные обрубки души Волдеморта. Теперь знал. Знал и то, где их нужно искать. — У нас есть только один крестраж, — выпалила девушка. — Если ты и дальше будешь упрямиться, остальные мы будем искать целую вечность. — Это если я доживу, — с мрачной улыбкой на губах произнёс он, ловя на себе негодующий взгляд. — Да ладно тебе, это же шутка. — Самая отвратительная из тех, что мне приходилось слышать, — недовольно поджимая губы, бросила Гермиона. — Ты спустишься? Регулус прищурился, притворяясь, будто его голову терзают сомнения по этому поводу, а затем, легко пожав плечом, кивнул. — Ладно. Гермиона облегчённо выдохнула и слабо улыбнулась, точно для этого понадобились все её силы. — Мне жаль, что всё так произошло, — произнесла она, когда они спускались с третьего этажа. — Ты не должен был давать Непреложный обет, чтобы узнать правду. Регулус ухмыльнулся, замедлившись, и тут же почувствовал, как она врезалась ему в спину, не сумев вовремя сориентироваться. — Мы с Дамблдором получили от этой сделки то, в чём нуждались: я — весьма занимательную историю, он — уверенность в том, что я не предам Орден и всю магическую Британию. По сути, в его руках оказался ещё один полезный волшебник. Что-то подобное было и с тобой до недавнего времени, — хитро улыбаясь, ответил он, заметив тень растерянности на лице Гермионы. В гостиную они спустились молча, каждый в своих раздумьях о том, что уже произошло и что только должно случиться. В большом кресле возле камина практически утопал Гарри, веселым тоном чем-то делясь с Мини, которую Гермиона, видимо, попросила присмотреть за мальчиком. — Мини может идти? — спросила эльфийка, заметив приближающихся волшебников. Гермиона кивнула, и та исчезла с характерным хлопком, растворившись прямо на глазах. Наблюдавший за этим Гарри весело рассмеялся и захлопал в ладоши. Регулус осмотрелся. В гостиной были только они с Гермионой и Гарри, и мысль о том, что Сириус решил пропустить нечто… захватывающее, то, что так взволновало его несколько дней назад, никак не укладывалась в голове. — Где Сириус? — Ушёл, — резко ответила Гермиона, кривя рот. — Мы немного повздорили. Ну, это не то чтобы новость. — Мне притвориться удивлённым? — насмешливо спросил Регулус, но его улыбка тут же смазалась сердитым взглядом девушки. — Он сказал, что если с Гарри произойдёт что-то плохое во время применения тобой Легилименции, виноваты в этом будем мы с тобой. А затем просто ушёл. — Так типично для него. Никакого разнообразия, — нарочито серьёзно произнёс Регулус, уводя взгляд в сторону Гарри. — С ним ничего не случится, — глядя на мальчика, уверенно заявил он, — обещаю. Регулус нащупал в кармане палочку, но Гермиона остановила его, поймав за руку. Обернувшись к ней, он заметил медальон Слизерина, качающийся на длинной цепочке. — Надень на него это, — попросила она, протягивая крестраж. Он сомневался всего ничего, но за это время девушка, видимо, уже успела решить, что он передумал. Дёрнув рукой, она собралась спрятать медальон, но Блэк быстро схватил его и сжал в руке. Гарри, не обращая на него внимания, забавлялся с магловским миниатюрным мячиком, подбрасывая его вверх и ловя в воздухе двумя руками. — Будущий ловец, да? — добродушно улыбнувшись, произнёс Регулус, медленно опускаясь возле него на корточки, параллельно с этим надевая крестраж ему на шею. Он знал, что это неправильно. Настолько чистый человек не должен иметь ничего общего с непроглядной тьмой, сочившейся из медальона. Казалось, он мог почувствовать влияние этой штуковины, будучи за несколько миль отсюда, из-за её острой потребности питаться человеческой жизнью. Гарри с интересом прокручивал медальон в руках, поднося его к глазам и пытаясь рассмотреть изогнувшуюся змею. — Гарри, посмотри на меня, — попросил Регулус, сжимая в руке волшебную палочку и чувствуя, как древко начинает нагреваться и вибрировать из-за сильной концентрации магии в ней. Мальчик не поднял на него взгляд, поочерёдно рассматривая мячик и медальон, точно только эти две вещи имели для него значение на всём белом свете. — Гарри?.. — растерянно прошептала Гермиона, но Регулус быстро вскинул свободную руку в воздух, и она тут же замолчала. — Эй, Гарри, какого цвета мои глаза? — осторожно спросил он, касаясь детской руки. Мгновение. Одно мимолётное мгновение, чтобы поймать его взгляд и… — Легилименс! Это ощущалось как хождение по хрупкому льду. Регулус осознавал, что должен быть предельно осторожным, чтобы не пустить по нему ни одной трещины, потому что такие, казалось бы, незначительные изменения несли за собой тяжёлые последствия. Один неверный шаг или даже выдох, — и он провалится вниз, проломив под собой лёд. И нет, Регулус волновался не о себе, он хорошо знал, как выбраться на поверхность после падения на дно. Нет. Беспокоиться нужно было за Гарри, потому что именно его сознанию грозила сейчас опасность. Шаг. Шаг. Ещё один. Всё вокруг настолько светлое, что невозможно полностью открыть глаза. Лёд чистый и прозрачный, и парню казалось, что, присмотревшись, на гладкой поверхности он увидит гораздо больше, чем своё отражение. Узнает, что тьмы в нём слишком много для этого места; почувствует, как она начнёт извиваться в нём, вгрызаясь в мышцы клыками и требуя спасения от палящего солнца, разъедающего её прямо в его жилах. Единственная тьма в сознании Гарри — это сам Регулус. И то, что медальон, который сейчас должен быть на шее мальчика, оказался в его руке, только подтверждало это. Подобное притягивает подобное. Если бы в Гарри жила часть души Волдеморта, она льнула бы к Регулусу, как к давнему любовнику в желании воссоединиться с ним и медальоном. Стать чем-то большим. Могущественнее, сильнее, устрашающее. И он бы забрал её себе, избавив мальчика от этого бремени, если бы… Если бы было что забирать. Чёрная магия, концентрирующаяся в предплечье парня, ежесекундно кусала его, пуская по венам смертельный яд. Он думал, что смертельный, потому что боль… Мерлин, его словно бросили в кипяток и тут же пустили десяток Круцио в голову. Мир пошатнулся, и Регулус едва не свалился вместе с ним, устояв на ногах только благодаря звенящей в голове мысли, что если он вдруг упадёт, — лёд треснет. Собственное спасение уже не имело смысла, поэтому он просто не мог дать волю тому, что его отравляло. Он должен унести с собой то, что посмел принести сюда. Подобное притягивает подобное. Именно поэтому сознание Гарри так отчаянно пыталось избавиться от Блэка, причиняя ему нестерпимую боль. Его выбросило. Свет оказался сильнее, но это ведь закон жанра, не так ли? Чёртово клише. — Регулус! — волнение в голосе Гермионы и страх в её глазах сделали только хуже, когда он представил, какую картину ей пришлось увидеть. — Как ты? Регулус стоял на коленях. Пальцы свело от того, насколько сильно он сжимал палочку, направленную на Гарри, который секундой ранее сорвался с места и убежал наверх, бросив Гермионе в руки крестраж. Он не знал, понял ли мальчик, с чем ему пришлось столкнуться и… почувствовал ли что-нибудь вообще. Блэк почувствовал. Всей своей сутью. Как напоминание о чём-то нерушимом и вечном. Вот так, оказывается, ища что-то одно, находишь совершенно иное. — Ты кричал… — осторожно произнесла Гермиона, опускаясь рядом с ним и касаясь рукой его напряжённого плеча. — Гарри испугался. Мы испугались. — Правда? — наигранно удивлённым тоном спросил Регулус, пытаясь выровнять дыхание и понять весь абсурд ситуации. Она отшатнулась и помогла ему подняться на ноги, бережно придерживая за локоть. Регулус решил, что почувствовать себя более униженным сегодня уже не сможет. — Слушай, я могу… — начала было девушка, но он быстро остановил её коротким взмахом руки. Она застыла, глядя на него так, словно впервые увидела, моргая медленно, опасаясь не заметить какой-то важный знак, который он мог подать одним только взглядом. — Я в порядке, — отмахнулся Регулус, хотя собственный голос твердил об обратном. Он мягко отвёл от себя руку Гермионы и в вибрирующей недомолвками тишине направился к лестнице. — Регулус! — окликнула она его. — Так тебе удалось заглянуть в сознание Гарри? В нём есть хоть какой-то след Волдеморта? Он мог поклясться, что слышал, как Гермиона издала протяжный звук облегчения, словно только теперь с её плеч сняли один из тяжелейших грузов чистого страха и точащих уверенность сомнений, когда он покачал головой, дав отрицательный ответ на её последний вопрос. — В его сознании нет чужого присутствия. Будь уверена, если бы хоть доля тьмы жила в нём, я бы её отыскал. Гермиона больше не останавливала его, наблюдая за неторопливыми, плавными движениями, которые были вызваны такой банальной усталостью. И только поэтому она не услышала слова, которые пробормотал Регулус, поднимаясь вверх по лестнице: — Или она отыскала бы меня. Что более вероятно. Уже поднявшись на нужный этаж и собираясь зайти к Марлин, он остановился у двери в комнату, засучив рукав водолазки по локоть, обнажая бледную кожу, на которой ярким пятном пылала метка, и глаза его округлились. Только слепой не заметил бы, что она потеряла в цвете, став бледнее на несколько тонов, а возле контура кожа покрылась небольшими кровоточащими ранками, точно от ожогов. Боль была слишком сильной, но откуда-то появившееся внутреннее утешение сильнее.

***

Изначально Гермиона подумала, что это вернулся Сириус, услышав короткий звонкий стук. Она даже была готова единожды закрыть глаза на его недавнюю выходку, потому что желание поделиться с ним последней новостью было сильнее её обиды. Намного сильнее. Затем звук повторился, и лишь войдя в гостиную стало понятно, что источником шума была большая сова, с интересом и упрёком рассматривающая Гермиону под разными углами. В её клюве показался тёмно-коричневый конверт, и девушка поспешила к окну. Как только она забрала письмо, сова недовольно ухнула, клюнула её в руку и взмыла в воздух, за несколько секунд из реальной птицы превращаясь в едва заметную чёрную точку в тёмно-сером грозовом небе. На конверте значилось, что письмо было для Сириуса. От Джона. Именно от Джона, а не от Министерства, которое отправляло письма своим сотрудникам практически ежедневно. У Блэка было просто несчётное количество таких писем, и Гермиона была уверена, что большинство из них он даже не открывал. Держа в руках шершавый конверт, Грейнджер прощупывала письмо пальцами, будто надеясь таким способом просканировать его и узнать, о чём в нём говорилось. Она знала, что это неприлично — читать чужие письма, и Гермиона никогда не опустилась бы до подобного, если бы не странное предчувствие, окутывающее её с ног до головы, пока она держала конверт в руках и не могла отложить его, точно приклеившись к грубой бумаге. — Это не твоё, — настойчиво произнесла она, убеждая себя, что должна спрятать письмо до возвращения Блэка. Да, это будет правильно. Это самый лучший вариант, думала Гермиона, совсем неаккуратно открывая конверт и вытягивая оттуда письмо. Показалось, она в один момент застряла в магловском лифте, который сорвался с канатов и теперь летел вниз. Точно так же как и её сердце. Письмо было совсем коротким, лишь пара строчек. Пара строчек, сила которых в один момент уничтожила все крохи того хорошего, что осталось у неё в этой жизни. «Срочно, Блэк, мать твою! Будучи сегодня по поручению в Азкабане, смог увидеть Рона. Он плох. Очень плох. Настолько плох, что вот-вот может помешаться рассудком. Грёбаные дементоры день за днём высасывают из него все эмоции. Надеюсь, останется хотя бы ненависть, которой они, естественно, брезгуют. Говорят, он пытался сбежать после вашей встречи, но эта информация по какой-то причине не вытекла дальше стен Азкабана и не была подтверждена официально. Блять, Блэк, я не знаю как, но ты должен сообщить об этом Гермионе. Свяжитесь после этого со мной, я достану для вас пропуски. Понятия не имею, что с ним будет дальше, но вы должны увидеться ещё раз. Даже если в последний раз. Джон Миллер».