P. S. Люблю. Настя

Слезы — это вода… Они стекают по щекам, смешиваясь с душевым потоком, который льется прямиком мне на лицо. Воздух стремительно заканчивается, и я, кажется, вот-вот захлебнусь, но упрямо не опускаю голову, пока из груди не вырывается кашель, заставляя меня согнуться пополам. После этого я бессильно опускаюсь на дно душевой кабинки и сворачиваюсь там калачиком, обнимая себя руками и сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Слезы — это просто вода, и они не приносят мне ни капли облегчения, а лишь продлевают агонию, с которой я безуспешно пытаюсь справиться после прощания с Гордеем. Часы показывают почти три часа ночи, когда я выбираюсь из душа, мельком взглянув на свое покрасневшее и опухшее от слез лицо, и безвольной куклой падаю на кровать, сжавшись в комочек на не разобранной постели. Не помню, когда мне в последний раз было так паршиво… Да, Гордей отшивал меня и раньше, и я, наверное, должна была уже привыкнуть, но никогда до этого счастье не казалось таким близким. Словно бы я упустила единственный шанс, что у меня был, и потеряла цель в жизни. Впрочем, нужна ли мне эта жизнь, если в ней не будет Гордея… Я даже не замечаю, как за окном начинает загораться рассвет, окрашивая мою темную и мрачную комнату в яркие цвета. Невольно жмурюсь от солнечного света и усаживаюсь на постели, осматриваясь вокруг, словно бы забыла, как здесь очутилась. В этот момент начинает вибрировать мой телефон, где высвечивается напоминание о выставке картин, которую я обещала посетить по работе. Недолго думая, я вскакиваю с постели, едва не споткнувшись о брошенный на полу рюкзак, и открываю шкаф, чтобы найти там что-то более или менее подходящее для выставки. Останавливаю выбор на строгом темно-сером платье длиной чуть выше колен и мчусь в ванную, чтобы привести себя в порядок и собрать волосы в простенький хвост. Побег кажется мне самым лучшим решением, и я даже иду на такое унижение как поход к отцу с просьбой выделить мне денег на билет до Питера и обратно. Он оказывается на удивление сговорчивым, особенно после того, как узнает, что я собираюсь не в клуб, а на выставку картин известной художницы, и дает мне еще немного «на карманные расходы». Отлично. Куплю себе сигарет. Сама выставка меня ничуть не впечатляет — портреты и пейзажи, покупку которых я всегда считала пустой тратой денег, ведь можно запросто найти такие же фотки, и они будут куда лучше по качеству. Зато гостей щедро угощают вином, и к середине вечера я успеваю неплохо так накидаться. На мое счастье, Алиса тоже решает пропустить пару бокальчиков и наше интервью проходит в расслабленной атмосфере. Вопросов о личной жизни она намеренно избегает, но мне удается узнать, что в юности у нее действительно был роман с психологом, которого считают отцом ее ребенка. Интересно. Вот бы и с ним поговорить. Домой я возвращаюсь поздно вечером, ближе к одиннадцати. Настроение куда лучше, чем было до отъезда. Наверное, потому, что вино на выставке не допили, и Алиса подарила мне одну бутылку в качестве дружеского жеста. Я успела выпить почти половину по дороге и решила, что допью остаток в своей комнате. Зато спать буду крепко. Но уже когда я подхожу к дому, замечаю неподалеку знакомую машину. Сердце пропускает удар, и я, кажется, трезвею в считанные секунды, потому что никак не ожидала увидеть здесь Гордея, особенно в столь поздний час. — Что ты здесь делаешь? — спрашиваю, когда мужчина выходит мне навстречу. Он выглядит напряженным и останавливается примерно в полуметре от меня. Я тоже не решаюсь сократить дистанцию, словно бы боюсь спугнуть его, поэтому мы так и замираем напротив друг друга. — Приехал поговорить, — отвечает Гордей сдержанно, окинув меня долгим задумчивым взглядом. От этого по коже проходятся мурашки, и я невольно обнимаю себя руками. — Давай завтра, ладно? — бормочу, хоть все внутри меня восстает против такого решения. Больше всего на свете мне хочется броситься ему на шею и умолять, чтобы он остался здесь и больше никогда меня не оставлял. Но внутри меня плещутся пара литров алкоголя, из-за которого слова с трудом складываются в предложения, а мысли разбегаются в разные стороны. Даже в таком состоянии я отчетливо понимаю, что если продолжу этот разговор, то наделаю глупостей. Не дожидаясь ответа, я разворачиваюсь, чтобы уйти, оставив Гордея посреди дороги. Сердце сжимается от тоски, но я уговариваю себя, что так будет лучше, хоть тело отчаянно сопротивляется, и я едва переставляю ноги. — Почему ты не сказала мне, что Игорь опоил тебя и… причинил тебе боль? — по голосу слышно, что слова даются ему с трудом, хоть он явно трезв, в отличие от меня. Я останавливаюсь, сделав лишь пару шагов, и медленно оборачиваюсь, чтобы увидеть его лицо со сдвинутыми на переносице бровями. — Откуда знаешь? — спрашиваю, ловя его взгляд. В темных глазах плещутся боль и вина, и я вновь ощущаю, как ноет в груди. — Твой отец рассказал мне о синяках, и я решил узнать больше о том, что произошло в ту ночь, — отвечает он, и я невольно прикусываю нижнюю губу от волнения. Даже не думала, что его это всерьез обеспокоит. — Когда я приехал, Игорь как раз был… под чем-то. Он рассказал мне обо всем и даже показал все эти чертовы записи. Все твердил, что всегда чувствовал себя моей неудачной копией… Сейчас он под домашним арестом, но уже завтра отправиться на прием к специалисту. У него большие проблемы, и есть доля моей вины, что я за этим не уследил. Я молчу, кусая внутреннюю сторону щеки. Мысленно я уже представляю, как бегу к нему, и он заключает меня в объятья, прося прощения за вчерашнюю сцену и обещая, что между нами все будет как прежде и даже лучше. Но наяву я понимаю, что этого не будет. — Почему ты мне не сказала? — повторяет Гордей, делая ко мне шаг. Но тут же замирает, как только я выставляю перед собой руку. — Настя… — А что бы это изменило? — шепчу, и мой голос предательски дрожит. Мне приходится сжать кулаки, чтобы взять себя в руки. — Я бы не оставил тебя в такой момент, — хмурится мужчина, вновь пытаясь заглянуть мне в глаза. Но я намеренно избегаю его взгляда. — Я бы никогда не бросил тебя наедине с твоими переживаниями. — Как благородно, — срывается с моих губ ядовитое, и я усмехаюсь. Следующие слова тоже вырываются непроизвольно, но я не собираюсь забирать их обратно: — Побыл бы жилеткой, поставил галочку, и вновь упорхнул бы в закат — вершить добрые дела. Верно, мой рыцарь? Я пьяна и совсем не отдаю отчет своим действиям, о чем наверняка пожалею после того, как просплюсь. Но в этот момент у меня в голове словно бы рушатся какие-то внутренние барьеры, и я высказываю все, что накипело на душе. — Ты все равно ушел бы. Ты все равно расстался бы со мной, ведь где-то там в твоей голове прочно засела мысль, что для меня это игра, — продолжаю я, вскидывая подбородок, чтобы встретить его непонимающий взгляд. Как и ожидалось, это причиняет мне невыносимую боль. — Ты говорил о доверии, ты говорил о честности, но на самом деле ты самый ужасный лжец из всех, кого я знаю! Ты требовал от меня того, чего никогда не смог бы дать сам, потому что ты ни минуты мне не доверял, а только притворялся! Это лицемерно, это гадко и хуже всего, что я все равно… Ах, к черту! — с этими словами я стремительно сокращаю расстояние между нами, чтобы ухватить его за воротник и поцеловать. Быстро и порывисто, не позволяя ему перехватить инициативу или удержать меня. Но ему все равно удается обхватить меня за талию, продлив поцелуй на пару болезненных секунд. — Черт возьми, Настя! — рычит Гордей, и я, кажется, впервые вижу, как он выходит из себя. Его глаза горят, выжигая мою душу этим отчаянным темным взглядом. — Я пытаюсь поступать так, как будет правильно для нас обоих! Я пытаюсь дать тебе нормальную жизнь с кем-то, кто будет тебя любить, а не планировать все до мелочей, пытаясь избежать разочарования и боли. Я не уверен, что буду тем, кто разделит твои чувства. Разве ты не понимаешь… — Тогда я умру в одиночестве, — выдыхаю, выскальзывая из его объятий. Он не спешит останавливать меня, словно бы боится случайно причинить боль. — А ты умрешь лжецом. Ведь дело не в том, что ты не можешь разделить мои чувства. Ты просто боишься их ощутить и поэтому обманываешь нас обоих. Так кто там говорил о честности, Гордей? Я отстраняюсь, отступая на шаг и усилием заставляю себя уйти прочь, оставляя его в темноте дороги. Губы все еще хранят вкус его поцелуя и где-то в глубине души я надеюсь, что он догонит, ну, или я к нему вернусь. Но этого не происходит, и я с сожалением скрываюсь за воротами своего дома, приготовившись к порции нравоучений от отца. Но в доме вновь тихо и никто не дежурит в гостиной, чтобы с поличным поймать меня на позднем возвращении, раннем алкоголизме и поцелуях с мужчиной, против союза с которым, кажется, сама судьба. Я поднимаюсь в свою спальню, по пути продолжая делать глотки из бутылки с вином, поэтому отключаюсь, едва моя голова касается подушки. Утром я просыпаюсь на удивление бодрой и полной сил. Принимаю душ, переодеваюсь в узкую черную юбку и синий шелковый топ, после чего беру со стола распечатки чернового варианта интервью с Алисой. Этой ночью я вдруг четко осознала, что Гордею точно не выбросить меня из своей жизни, как и из журнала. А пока у меня есть моя работа, смогу скрасить время в ожидании милости от судьбы…