Посох и когти

Нефрис ворвалась в свою рабочую комнату, как внезапный порыв ветра. – Что за идиотские сплетни про тебя рассказывают в городе?! – закричала она в лицо только что проснувшегося Шипа. Пепель был привычен к небольшим уютным комнаткам в нижней части правого крыла Архива, а его друг каждую ночь ворочался и сходил с ума от того насколько всё мягко, ласково и по-детски. Утром зелёный был хмур, уныл и тугоумен. Пепель с большим трудом дотягивал его в кабинет Нефрис по длинным лестницам. – Сплетни? – зевая проговорил он. Ничего не понимающий серый отложил написание очередного послания. – Именно! Сначала я слышу про «Зеленокожего Дьявола» от каких-то бродяг, а теперь он, видите ли, явился, да ещё и с «Вестником Гибели»! И не разрушать мир он будет, а нести свет своих родителей: Отца-Солнца и Матери-Луны! Ты где вчера так удачно погулять умудрился? – Нарвался на бродяг в Помойной Роще, – глухо проговорил Шип. – Где?! – Я хотел в какой-нибудь лес, чтобы подумать… – И пошёл в Помойную Рощу. И? – И меня приняли за этого самого Дьявола, а я согласился. – Ясно, – сухо сказала Нефрис, сложив руки на груди, – Тебе нужна хоть какая-то маскировка, чтобы прикрыть твою тупую зелёную лысину. Пепель, – тот с готовностью повернулся к ней, – сходите к какому-нибудь портному за самым простым плащом, обязательно с капюшоном. Свои лохмотья тоже замени – вам обоим давно пора приодеться. Она открыла ящик стола, достала мешочек и отсыпала несколько монет. – И ни на шаг от него не отходи! – она была строга как никогда, – Он совершенно не умеет выживать в городе. Привёл мне дикаря-сказочника. Пепель с умилительной покорностью смотрел в глаза Нефрис. – Я всё сделаю. – У меня вопрос, – сонно обратился Шип, – мы можем сходить к Дрёмлику? – Куда?! Пепель, что ещё я не знаю о твоём друге? Тот пожал плечами и помотал головой. – Мне сказали, там можно найти воспоминания. – А тебе прям надо вспомнить всю свою паршивую жизнь? – Нефрис свирепела на глазах. – Да, надо. Я её не знаю. Морфка повернулась к Пепелю, всё ещё смирно сидящему на стуле и готового к любому указанию. – Что он несёт? – У него нет памяти, – осторожно проговорил серый. – А, – Нефрис присела за свой рабочий стол почти во всю стену и задумчиво посмотрела куда-то вдаль, – Что именно ты не помнишь? – Ничего, даже сколько мне лет. Она вопросительно посмотрела на Пепеля. – А вот это следовало сообщить в первую очередь. Твой друг болен. Отведи его к последователям Цветущей, пусть пообщаются. – Нет, – покачал головой Шип, – я здоров, я просто ничего не помню о детстве и чуть дальше. – И поэтому ты решил напиться зелий коротышей, – утвердительно сказала она. Шип закивал. – Глупее идеи не слышала, – сказала Нефрис брезгливо. Она задумалась. Стоило ей два раза покормить Крикушу свежей рыбой, как тот полюбил её как своего прежнего хозяина. Сейчас, когда она села за стол, создание залезло к ней и уткнулось в руку, ожидая поглаживаний по гладкой тонкой коже. – Я пойду с вами, – вдруг сказала морфка. – Зачем? – удивился Пепель. Она замялась, а потом отрезала: – А вот надо, – и вышла из комнаты. Друзья переглянулись, не понимая: ждать её или не ждать. Тут Нефрис вернулась. – Только успеть нужно быстро – идём. У нас с Пепелем ещё много дел, а ты, оказывается, совершенно бесполезен. *** Огромный каменный дом среди лачуг, вывеска: «У Дрёмлика». Нефрис нервничала больше всех, самым спокойным был Шип. Они без особых трудностей добрались сюда и теперь стояли в нерешительности. Прежде чем идти в место со столь странной репутацией, Нефрис отвела Пепеля и Шипа в лавку портного и, поотрывав, по её мнению, ненужные детали, одела Шипа в простой серый плащ. Капюшон пришили чуть позже, также по её указанию. Пепелю купили новую кожаную куртку. – Я же помню, как ты любил прежнюю… Ну, твоего отца… – сказала ему Нефрис с улыбкой, от которой Пепель всегда так быстро таял. Через полчаса они уже были на месте. Шип больше не расставался со своим посохом, хоть тот и был уже не в самом лучшем состоянии. У входа их ждал охранник. – С оружием нельзя, – сказал ему кошачий в лёгком доспехе. – Это палка, – словно объясняя самому глупому морфу в мире, сказал Шип. – Это оружие. – Это палка, и идиот тот, кто видит в ней оружие, – быстро сказала Нефрис, сдвинула охранника в сторону и быстро вошла внутрь: так умела только она. Внутри было сумрачно и дымно. – Что желаете? – мягко проговорил улыбчивый коротыш, мгновенно появившись рядом, – Я вижу вас здесь впервые. – Вы господин Дрёмлик? – спросила Нефрис. – Нет, простите, – улыбка коротыша расплылась на лице в нечто безэмоциональное, но голос его выводил ласковую песню – Господин Дрёмлик ведёт Беседу. Коротыш благоговейно посмотрел вверх и прижал левую руку к груди. – Да будет его мир там, здесь и поныне. – Меня не интересуют религиозные практики, – Нефрис словно отчитывала его, – нам просто нужно зелье, которое возвращает воспоминания. Пепель и Шип неуклюже стояли за ней, боясь ввязываться в разговор. – О, – оживился тот, – конечно, всё, что пожелаете. Но вы не дали мне представиться: Либат, брат Либат. – У вас тут братство? – Все мы братья: все рождены Сутош, все вышли из воды и потому пьём её, дабы очистить душу и тело. – Понятно, – остановила его Нефрис, ожидая долгую речь, – Куда нам идти? – Прошу, – к бесформенной улыбке коротыша прибавились странные волнообразные жесты, увлекающие за собой. Либат повёл их по широкому коридору к деревянной лестнице, ни разу не избавившись от блаженного выражения, которое уже начинало раздражать сеткоглазую морфку. – На первом этаже мы ведём телесные практики, на втором говорим о мыслях, что нас гнетут; вам нужно на третий этаж – там мы очищаем непосредственно душу, – говорил он, поднимаясь впереди. – Моя душа чиста, нужны просто пара воспоминаний. – О, милая сестра, – обернулся брат Либат и посмотрел на Нефрис стеклянными глазами, – проживая воспоминания, а которых забыла наша душа, мы становимся цельнее. – Конечно, – стиснув зубы, кивнула она. На третьем этаже каждое окно было плотно зашторено, царил какой-то пьянящий лёгкий аромат, напоминающий запах костра, но гораздо слаще. От лестницы в обе стороны шёл коридор; оставшуюся часть этажа разделяли деревянные перегородки без дверей. Только Пепель легко разглядел подушки и пледы, лежащие там в огромном количестве и полном беспорядке. – С нас ещё не попросили плату, – Нефрис была ещё раздражённее. – Тише, – шёпотом проговорил Либат, – всё мирское позже. Он проводил их к одной из дальних перегородок, зажёг свечу и предложил устроиться наиболее удобным способом: Нефрис села на подушки и накинула плед на ноги и плечи, Пепель соорудил небольшое гнездо из подушек и полулёжа утопал в них, Зелёный скидал оставшиеся подальше в кучу и просто сел на деревянный пол, облокотившись на перегородку. – Скоро я вернусь, – прошептал коротыш и ушёл. – Всё страннее и страннее, – подал голос Пепель. – Я говорила, что идея дурацкая. – А мы все будем пить это зелье? Вы уверены? – Я – точно уверен, – Шип мрачно ждал продолжения. – Может кому-то остаться в сознании и наблюдать? – серый нервно улыбался, его била мелкая дрожь. Перед ними появилась коротышка. – Я Еноват, я буду вашим смотрящим. Она говорила так же мягко и певуче, но улыбку держала чуть уже, поэтому от вида её лица не возникало странного ощущения. Свет свечи позволял ясно разглядеть только её босые ноги песочного цвета, на которых расположились небольшие пятна: будто кто-то макнул пальцы в красную глину и пробежался по голеням несколько раз. Одета морфка была в длинное свободное льняное платье – только вязаный пояс обозначал у неё присутствие тонкой талии. Еноват присела перед ними на колени и стало видно её лицо – песочное, в мелких пятнышках, а вокруг глаз огромные чёрные круги: то ли она обвела их сажей, то ли окрас так ярко обозначал её глаза. В руках у неё был маленький ящик с округлыми бутылями, заткнутыми пробкой. – Каждый должен выпить всё достаточно быстро, но не подавитесь, – произнесла она. Трое приняли свои бутыли, медленно откупорили пробки. Если Пепель держал свою одной рукой, Нефрис потребовались обе. Шип молча выпил всё и вернул бутыль смотрящей, Пепель и Нефрис были медленней. – Горько, – сказала сеткоглазая морфка, морщась. – Горечь с горечью, – объяснила Енобат, – вы пришли увидеть то, что забыли, а чаще это горькие воспоминания. Теперь примите удобное положение и засыпайте. Я разбужу вас, если что-то пойдёт не так. Не беспокойтесь, я всегда буду тут – буду наблюдать за вами и делами ваших душ. Трое слушали смотрящую и их глаза медленно закрывались. Мягкий певучий голос доносился издали, убаюкивал, расслаблял. Они уснули. Сон Пепеля Яркий свет слепит глаза. – Поднимайся! – Я больше не могу, – кричит кто-то, кажется, это Пепель. Свет заслоняет высокая фигура в стёганной куртке до бёдер. Вся его одежда чёрная. Такую же носят стражники, точнее, носили, когда Пепель был совсем маленьким. – Меня не интересует, чего ты не можешь, я хочу посмотреть на тебя в действии. Колени не слушаются, руки дрожат – ему страшно. – Я долго буду ждать?! – крик звенит в ушах. Слёзы заслоняют и без того мутное видение. – Пожалуйста… – Ты трус, – голос холоден, как железо зимой. Пепель пытается встать – каждое движение отзывается болью. Перед ним лежит деревянный меч. Серый смотрит на свои руки – полосы и синяки. Ему хочется взять меч, но неведомая сила не даёт даже приблизиться к нему. Страх сковывает тело, дыхание не подчиняется. Он практически падает в обморок, когда выбегает из этого страшного дома на яркий дневной свет. Дома из белого кирпича, несколько зелёных деревьев – всё отражает свет и направляет его прямо на Пепеля. Он не понимает, куда идёт, лишь бы подальше. Тренировочная одежда сковывает движения, от боли и страха текут слёзы, но всё-таки удаётся перейти на бег. Всё быстрее и быстрее. – Эй, Пепель! – голос неподалёку, но источника не видно – Да? – он притормозил и обернулся. Мутная фигура малого морфа. – Не хочешь с нами покидаться в дом Старого Языка? – Покидаться? Чем? – А что найдём: камни, грязь – что угодно. – Н-нет, не могу, если узнает отец… – Вечно ты трусишь. Фигура медленно уходит прочь. – Трус… – шепчет Пепель и окончательно теряет контроль над дыханием. Голова идёт кругом. Он пытается идти, но не может. Солнце уже не светит, а изжаривает его на каменной дороге – под чёрной тренировочной одеждой Пепель истекает, как догорающая свеча. Нужно где-то спрятаться, где угодно. Чёрный проём– там холодно, там темно, там не жжёт ни солнце, ни собственная боль. Пепель кое-как заставляет себя добраться до открытой двери и падает на пол. Прохладный деревянный пол. По смутным воспоминаниям, раскалённые клинки опускают во что-то холодное и они издают шипение – морф чувствовал себя именно так. Дрожащими руками он развязал ворот. Темнота успокаивала. Удалось добраться до противоположной стены – прохлада каменного дома убаюкивала тревогу. Так он уснул, сидя в углу чужого дома. Мутно сменялось время, мелькали образы без смысла, безжизненный голос матери сказал ему: «Мне не интересно» – и он проснулся. Вечерело, на улицах становилось сумрачно. Пепель сидел во мраке и наблюдал, как звёзды медленно загораются на ещё светлом небе. – Проснулся? – спросил кто-то. В доме был морф. – Проснулся, – кивнул Пепель, – Простите… – Не важно, – отмахнулся морф и продолжил работу. Он медленно водил куском кожи по уже совершенному клинку. – Вы Лефларкий? – благоговейно спросил серый. Знаменитый во всём мире оружейник кивнул, не отрываясь от работы. – Я не хотел… – Ты от чего-то тут прячешься. Или от кого-то, верно? – Да… – Я тоже прячусь в своей мастерской, – проговорил морф с улыбкой, – только с металлом мне спокойно. – А я его боюсь. Лефларкий рассмеялся. – Почему же? – Он страшный. – Разве? – Да, отец говорит, что я трус, раз не могу удержать меч в руках. Мне все говорят, что я трус. – Поэтому здесь прячешься? – Да. – Подойди. Он встал и осторожно приблизился. Серый, с белыми бровями и бородкой на вытянутом вперёд лице – таким был Лефларкий. Морф сидел у стола с мечом на руках. – Держи, разве он страшный? Пепель взял меч дрожащими руками. Он попытался встать в стойку и поднять его, но через мгновение выронил. Пёсий морф с лёгким раздражением поднял оружие с пола. – Я просто не могу, – не сдерживая слёз, проговорил Пепель и закрыл лицо руками. – Почему? – Просто не могу! – всхлип, переходящий в крик. Лефларкий задумался. – Видишь, там стоит балда рядом с тем местом, где ты прятался? Попробуй её ударить. Пепель вытер слёзы, подошёл к чучелу, подвешенному за крюк на потолке. Он собрал в себя всю обиду, вспомнил каждого, кто называл его трусом и нанёс чёткий прямой удар. Безмолвного противника резко качнуло в противоположную сторону. – Та-ак, – протянул пёсий морф, – а теперь кувырок в сторону и ударь его в ноги. Пепель безропотно выполнил сказанное. – Неплохо, – Лефларкий засмеялся, – а мечом? – Боюсь, – потупил взгляд кошачий. – А если я привяжу меч к твоей руке? – Я пробовал – болтается и ничего не выходит. Лефларкий снова задумался. – Иди домой, тебя, наверное, обыскались. – Никто меня не ждёт. – Не говори так, беги. На улице было уже совсем темно. Пепель дрожал от страха, идя в сумраке – он прекрасно видел дорогу, но при этом разум его подводил, создавая из каждого предмета жуткие фигуры. Уже перейдя на бег, серый добрался до дома. – Явился, – безэмоционально сказала мать, стоя у входа. – Прости, я потерялся… – Мне не интересно, иди спать. Сон Нефрис Чернота, холод. Она попыталась открыть глаза, сделать вдох – что-то сдавливало со всех сторон, тянуло вниз. Наконец Нефрис поняла – она тонет. Гроза. Ужасная гроза. Повсюду вода – затекает в глаза, уши, рот. Изредка Нефрис добирается до поверхности и делает вдох, но потом её снова накрывает волной. Ей страшно. Она не верит, что это кончится, но борется за жизнь в стремительном потоке. Река вышла из берегов несколько дней назад, а трёхдневный ливень превратил бедствие в катастрофу. Всему селению на острове нужно было преодолеть реку через почти затопленный мост или любым другим способом. Небольшой, наскоро собранный плот качало из стороны в сторону. Канат, ранее висящий высоко над рекой, чтобы паромщику было проще перевозить морфов, теперь болтался где-то у поверхности: отец держался за него, постепенно приближая их к берегу. Отца держала мать, старший брат пытался изо всех сил помогать им, а маленькая Нефрис ухватилась за одну из крайних досок. Она отвязалась – плот разваливался. Маленькую морфку быстро унесло течением. Это длилось вечность. Её силы заканчивались. Нефрис отпустила доску и закрыла глаза – она больше не могла бороться. – Смотри, что-то лежит. Вроде не рыба. – Сам ты рыба, это мелкая морфка. – И что нам с ней делать? Нефрис всегда представляла звуки как некую форму: первый голос был круглым и липким, второй – тонким и шершавым, как доска. – Давай проверим, живая ли, – проскрипел морф. Морфка открыла глаза – два рыбака отшатнулись от неё. – Ты посмотри, какие глаза! – округлый липкий голос сплющило от напряжения. – Слышал про таких, так вроде и зовут – сеткоглазые. – А может, всё-таки рыба такая? – Рыба без хвоста?! – скрип стал резать уши, будто доску пытались распилить. Она села и закашлялась водой. – Я не рыба! Я Нефролепис! – выпалила морфка. – Живая, – липкий голос снова становился округлым, но на него всё ещё что-то давило. – А что ты тут делаешь? – шлифование доски. – Я не знаю! Меня водой унесло. – А-а, тебя выбросило после наводнения. А мы тут рыбу после него собираем – вон сколько уже набрали! – он указал на две корзины, стоящие неподалёку. – Я не рыба! Не кладите меня в корзину! – Тоже ещё, – на шершавую доску чем-то надавили, – сама пойдёшь, коль ноги есть. Нефрис встала и стала помогать рыбакам, а после её привели в селение. Она сидела в покрывале на лавке – её знобило. Скрипучий забрал Нефрис к себе и попытался позаботиться, как умел – плохо. Снаружи лачуги раздавались голоса: – И куда нам теперь её? – кто-то новый, напоминающий доску, но будто размокшую в солёной воде. – Она ж живая, не бросать же? – снова скрип, но теперь его шершавую поверхность гладили чем-то мягким. – Ты будешь её кормить? У тебя своих четыре рта! – Давай её купцу какому-нибудь продадим, как диковинку? – Диковинку? Да она же морф, а морфами торговать нельзя! – Тогда… Тогда пусть её кто-нибудь в Центроград отвезёт… и в приют какой отдаст. Должно же там быть место для таких потеряшек. – Сам повезёшь? – Да нет, – трение доски о доску замедлилось, – попрошу соседа: он как раз через пару дней туда торговать поедет. – Смотри у меня! – солёный голос подсох, белые крупинки вырастали на его поверхности, – Сам за ней смотреть будешь, у меня своих дел полно. Эти пару дней Нефрис лежала в лихорадке. Морф, следивший за ней, сидел рядом и ждал, когда она умрёт. За свою жизнь он похоронил своих двоих, мать и отца – смерть стала обыденностью, а смерть чужой малой его трогала и того меньше. Она видела родителей, брата, селение на острове в окружении леса. Нефрис кружило не от тошноты, а от хороводов вокруг священных деревьев; тело ломило, но будто от долгих плясок на праздниках и собирания шишек. Пот и слёзы смешивались. Спустя время Нефрис удалось прийти в себя – снова новый страшный мир. За все пять лет её жизни он не был таким пугающим и нестабильным. Скоро сосед повёз её в Центроград, усадив в телегу, как корзину с сушёной рыбой. Запряжённые быки брели медленно, морфку качало на ухабах. Болезнь ещё не прошла полностью и ночами она дрожала под грудами тряпья. Всё это время Нефрис не чувствовала ничего: родителей и брата нет, и не ясно живы ли они, родное селение смыло наводнение, она не знает кто все эти морфы, куда её везут. Вихрь отчаяния завертелся вокруг – воспоминания мелькали как вспышки. Они въехали в Центроград. Морф торговал рыбой, а Нефрис ему помогала. Тот спрашивал, что делать с мелкой потеряшкой, потому что ни сил, ни желания кормить её просто так у него не было. – Так в приют её сдай! Пойди в храм Сутош во внутреннем городе и отдай последователям Цветущей. Воспоминание снова сметает отчаяние: оно мутнеет от слёз, – и вот она в приюте. Она быстро училась, была тихой, одинокой. Иногда приходилось драться с другими мелкими, чтобы отстоять своё немногочисленное имущество, что им выдавали последователи Цветущей. Они звали их «лепесточками» – это раздражало. Слёзы текут рекой, скользят по груди и рукам, как река, что смыла её прежнюю жизнь. Смыто и её имя – никто не выговаривал целиком «Нефролепис», в насмешку называя её «Нервнолепишь». Она стала Нефрис. Школа при Архиве за хорошую учёбу, хомоморфка по имени Аныг, взяла над ней шефство. Друзей заменяли наставники, она не гуляла на улице, предпочитая уроки и долгие рассуждения наставников – это заменило Нефрис её саму. Всё вокруг снова в воде, но солёной, как море. Сон Шипа Шип на пепелище: тело утопает в золе, чёрные крюки деревьев торчат тут и там, над головой серое как дым небо. Он вскакивает. Слышен смех, в голове мелькают образы счастливых морфов как он – все смеются, бултыхают ногами в идеально круглом пруду. Шип по колена увязает в золе – никакой воды, только останки огня. – Ты снова тут один? Зелёный оборачивается – закуток между высокой стеной и деревянным домом, он сидит на старом пне и задумчиво смотрит на траву. Кошачья морфка с персиковыми волосами склонилась над ним и ласково взяла за руку. – Почему ты не играешь с остальными? – Они все уроды, – зло отвечает Шип. Морфка грустно опускает пушистые уши. – Ты тоже отличаешься от многих, но это не делает тебя уродом. Почему ты так жесток к ним? – Потому что они тоже ко мне жестоки! Морфка опускает взгляд: один её глаз голубой, другой жёлтый. – Покажи мне, как заживают ожоги? – Это больно! – Перестань, я аккуратно, – она касается чего-то над его глазами, – уже чуть лучше. Ещё четыре-пять целебных ванн и можно будет снять бинты. Но больно будет ещё долго. – Я привык к боли, – гордо говорит Шип. Морфка смеётся: – Какой же ты храбрый! Через несколько недель нам придётся уходить в другое место. Точнее приют отправится в центр, а я пойду за армией – лечить раненых. – Я хочу с тобой! – Ты уверен? Будет тяжело. И страшно. – Ты же сама сказала, что я храбрый! Цветик, не оставляй меня. Она подумала пару мгновений. – Хорошо, но ты будешь мне помогать. До моего отъезда, мы успеем снять с тебя бинты, и ты снова будешь резвым морфёнком. – Я слишком серьёзен, чтобы быть резвым. Снова жемчужный смех Цветик. – За это ты мне и нравишься. Грохот. Шип видит, как всё вокруг снова начинает пылать. Милое лицо морфки плавится и стекает под ноги, вместо цветных глаз зияют дыры. – Они кидают в нас горючей смесью! – говорит скелет, щёлкая пустыми суставами. Шип пытается бежать прочь, он ищет выход из огня. Огонь, огонь. Почему всегда огонь?! – Смотрите, мне показалось, или это зеленоморф? – Ха! Мы же вырезали их всех на севере. – А вдруг кто-то из этой сволочи уцелел? – Южнее, может кто и остался, но северным поселениям конец. Чьи-то две полыхающие руки хватают его с разных сторон. – Куда бежишь, отродье? Огонь с рук перекидывается на него, его кожа пузырится от жара пламени. – Я ничего не знаю! – вырывается крик откуда-то из сознания. – Говори! Сколько вас и откуда? – Я ничего не знаю! Внезапно огонь гаснет – не остаётся даже дыма. Мрачная каменная комната. Нет, камера. Слабый свет луны просачивается через прутья, в углу видна груда тряпья. Она шевелится – белая голова показывается в уголке света. – Ты-ы, – прошамкивает существо, – Ты из них, из безумцев. – Похоже на то, – слабо отвечает Шип. Он смотрит на свои руки – они покрыты свежими шрамами и остатками исчезающих ожогов. Здесь холодно, а на нём только какой-то грубый мешок. – Они не оставляют пленников живыми долго, – тряпьё подползает ближе, – Нас обоих казнят священным камнем: либо раздавят, либо закидают, либо швырнут на него. – Не приближайся! – кричит Шип с отвращением. Он пытается вжаться в противоположную стену, чтобы быть как можно дальше. Его мутит. Стены будто сужаются. Они становятся всё ближе и ближе. – Нам не уцелеть, мы умрём: ты и я. Может вместе, может один за другим, а может даже в разные дни… – продолжал старик. – Прекрати! – кричит Шип и открывает глаза. *** – Как всё прошло? – с улыбкой спросила Еноват. Три морфа, в бреду сотворившие из подушек хаос, тяжело подали голоса. – Я рада, что вам не потребовалась помощь. Пепель успокаивал дыхание, Нефрис вытирала слёзы, Шип вспотел так, что оставил на стене влажное пятно. Они не хотели говорить друг с другом. – После пробуждения вы можете идти, – мягко продолжала Еноват, – зелье действует только вначале, запуская вашу память. Так что всё, что вы видите дальше – ваши воспоминания, только в том виде, в каком вы из запомнили когда-то. Вам всё понравилось? Никто не хотел отвечать. – После проживания негативного опыта, мы рекомендуем посетить Беседу или поучаствовать в практиках, направленных на очищение от дурных мыслей. Иногда так тяжело сбросить с себя тяжёлый день, а вы, возможно, прожили несколько. Тишина. – Тогда я прощаюсь. Приходите к нам ещё. Она наконец-то ушла. Нефрис бессмысленно смотрела в пол. – Тебе помочь с чем-нибудь? – осторожно спросил её Пепель. – Сейчас нет, – без эмоций ответила она, – Но, когда будем идти по лестнице, ты пойдёшь впереди и будешь меня ловить, так как я запросто могу свалиться. – Вами воспоминания были цельными, в смысле – какой-то один момент? – внезапно выпалил Шип. – Вроде того, – кивнул Пепель. – У меня была какая-то каша из… – он не договорил и замялся. – Знаешь, сейчас я ни о чём не хочу слушать. Прошу меня простить, – оскалилась Нефрис, – Уходим отсюда, как только заплатим. Брат Либат материализовался в коридоре прямо перед ними. – Сколько мы вам должны? – прямо спросила его Нефрис. – О, вы… – коротыш снова показал свою бесформенную, ничего не выражавшую улыбку. – Я задала простой вопрос и жду цифру. – Я не посмею брать с вам денег, – руки Либата снова стали выписывать странные волнообразные движения вокруг тела, – разве я не знаю, кто вы? – И кто же я? – Вы – глава Просвещения. Как храм, где восхваляется чистый разум и всезнающая душа, может брать деньги с главы Просвещения? – А с нас? – осторожно спросил Пепель. – Вы её спутники, а значит, делаете общее дело, распространяя царство чистого разума по всему обозримому миру. – А если бы вы не были так снисходительны, во сколько бы нам это обошлось? – Нефрис сложила руки на груди. – Тридцать золотых, – улыбка сошлась где-то за ушами коротыша. – Сколько?! – воскликнул Пепель. – А это много или мало? – Шип недоумевал. – Это моё месячное жалование, – сухо сказала Нефрис, – или жалование Пепеля за два месяца. Я взяла с собой деньги, но кажется, нам чудом удалось избежать огромных проблем. Предлагаю больше никогда сюда не возвращаться. Увижу кого-то из вас возле этого дома – сдам последователям Цветущей, как безумцев. Говорят, эти зелья вызывают зависимость: как телесную, так и духовную – это их слова, так что звучит отвратительно высокопарно. Эту речь она заканчивала уже на выходе. Пепель только сейчас обратил внимание на то, как странно выглядят снующие повсюду коротыши: улыбки, как у брата Либата, дёрганные или излишне плавные движения. – Шип, – проговорил он, – ты же не хочешь сюда вернуться за ещё одним воспоминанием? Ты сказал, что у тебя не всё получилось. Зелёный мрачно посмотрел на друга. – Я ничего не обещаю. Такое ощущение, что чем больше узнаю, тем больше теряюсь. Откуда взялась байка про Зеленокожего Дьявола? – Точно никто не знает… – начал Пепель. – На восток от Центрограда жило племя безумцев, которое сожгли во время Старой Войны. У них это было что-то в роде мирового спасителя, что однажды придёт и заберёт всех куда-то. Нефрис вдруг остановилась. – Неужели?... – Что «неужели», – недоумевал Пепель. – Я видел это, всё вокруг было в огне. Что ещё ты знаешь? – Безумцы бежали на север, но там они исчезли. Пойми, сейчас никто даже не знает, как они выглядели, потому что прошло лет сто или больше – нужно уточнить дату у Топотипа. – Больше ста лет? – глаза Шипа округлились как его лысая голова. – Да, поэтому я об этом и не подумала! Тебе на вид… – оценивающий взгляд, – Даже не знаю… Тридцать? Пятьдесят? – А на сколько ты себя чувствуешь? – спросил Пепель. Шип задумался. – Я был всегда, – задумчиво проговорил он, – у меня никогда не было рождения и не будет смерти – вот так я себя чувствую. Пепель, хватит задавать такие сложные вопросы!