dura lex, sed lex.

Глаза Александра закатываются и он падает. Жильбер, заметивший, что у друга возникли проблемы, поспешил спасти его. — Oh, pardon, mademoiselle, наш дорогой Алекс был повержен вашим очарованием! — Лафайет с неловкой улыбкой подмигивает обескураженной девушке, крепче перехватывая бессознательного друга. — Медик ещё трезв? Кто-нибудь может позвонить в «скорую»?! — в голосе слышны панические нотки и француз оглядывается в поиске помощи. Александра дружно переносят из главного зала в студклуб и укладывают на кушетку. Элизабет следовала за всей этой процессией, стараясь помочь. Девушка чувствовала себя виноватой в том, что произошло с Гамильтоном. Наверняка, если бы он мог, то не стал бы даже здороваться с ней, а сразу бы отправился в комнату сбивать температуру и ложиться спать! Элайза приготовила ему холодные компрессы.

***

Старый сарай, который пришлось называть «домом». Год выдался тяжёлым, а под его конец матери стало совсем худо… Сначала она держалась как могла, но после работать не осталось сил. Иной раз даже поесть было тяжело. Мать просыпалась, кашляла, её рвало и она засыпала снова. Маленький Алекс старался ей помочь, чем мог: убирал за ней, обтирал лицо чистой тряпкой, находил новые покрывала. Спать приходилось на циновках и простынях, других подстилах. Укрывались этим же. Александр боялся заболеть тоже. Если и он сляжет с холерой, кто позаботиться о его матери и о нём самом? Отец что-ли?! «Мама… Мамочка… Почему ты такая холодная, мама?» Александр мечется по постели, скидывая с себя одеяло и сминая простыни. «Почему кузен болтается под потолком..?» Волосы разметались по подушке, а дыхание такое тяжёлое. Капли пота стекают по его лицу. Что это, что это за свет? Это солнце? Ресницы трепещут и глаза слегка приоткрываются. Нимб… Это нимб! Неужели пришло и его время и к нему спустился посланник Христа? Разве смерть ощущается так? Он просыпается и оглядывает Элизабет мутным взглядом. Голос его осипший и лицо такое бледное. — Ангел..? — хрипло спрашивает Гамильтон, смотря прямо на Скайлер, пока она, подскочив с табуретки, принимается ухаживать за очнувшимся парнем. — Тише-тише, — убирая волосы с его лица, шепчет она.

***

Алекс с удовольствием поглощает очередную ложку бульона, который приготовила Элизабет. Подумать только: одна из сестёр Скайлер готовит ему во время больничного! Да что там готовит, она ухаживала за ним всё то время, что он был без сознания и после! Гамильтон не ошибся, когда назвал в бреду горячки Элайзу ангелом… До чего же приятная девушка! Правда, стеснительная… Но это не минус, вовсе нет! Александр уверен, что стеснительность Элизабет пройдёт, стоит им подольше пообщаться. — Большое спасибо за заботу! — оставляя чистую тарелку на прикроватный столик подальше, он благодарит Элайзу. — Была рада увидеть тебя, — улыбается брюнетка. — Сколько продлиться твой больничный? — До конца недели, — грустно вздыхает Александр. Ему запретили посещать пары до полного выздоровления. — Только ты и скрашеваешь его… Элайза краснеет, убирая столик от кровати. Гамильтон, от тесного общения с Лафайетом, часто произносит что-то такое. Иногда Скайлер даже думает, что они могут начать встречаться… — Я зайду к тебе на выходных, ладно? Раньше никак не смогу. — виновато улыбается девушка, но юноша понимающе кивает. — Конечно. Буду рад, если мы продолжим общение и после моей выписки. — Я тоже… Буду рада. — на щеках брюнетки снова расцветает румянец, — Ну, пока? — она уходит, закрывая за собой дверь. Александр падает на подушки. Когда приходит Элизабет, Жильбер всегда убегает «погулять» или «на пробежку». Даже смешно иногда с его отмазок. У Элизабет Скайлер нежные, мягкие руки — это Александр узнал, когда «ангел» ставила ему компрессы и убирала волосы со лба. И готовит она замечательно… Смеётся звонко с его шуток, пусть даже если самому Алексу они кажутся совсем уж глупыми. А ещё Элайзу совсем не волнует, что Гамильтон «много говорит». Она так внимательно слушает и даже дополняет его монологи своими идеями. Элизабет потрясающе рисует. Александр узнал об этом, когда она забыла свой скетчбук на его тумбочке. А ещё она иногда рисовала на салфетках. Всего два раза, но оба рисунка были удивительны. Сам Гамильтон рисовать не умел с детства — он сам так решил, когда попробовал в первый раз. А ещё Элизабет… — Вот чёрт..!

***

— Знаешь… Я и не думал, что доживу до двадцати. Там, откуда я родом, половина это уже много. — Как же так? — Да! Смерть всю жизнь ходила за мной по пятам, но не трогала меня – лишь забирала родных. — И ты не боишься смерти..? — Я думаю о ней как о воспоминании.