Башня из слоновой кости

Инадзумские берега с острыми камнями и лодыжки, ловящие слабые волны. Одно из немногих детских воспоминаний, сохранивших потоки ветра, направленные прямо в лицо. Приветствие моря. В трюме подчиненного работорговцам судна об его тело кто-то точил зубы каждую ночь. Сон на грани с крысиным укусом и заражением бешенством. Скарамучча смотрит на свои ноги. На окутавшую их пустоту, превратившую шрамы и следы побоев в рисунки, резко оборвавшие связи с прошлым. Закрытая дверь, оставившая его наедине с соломенной циновкой, выключила и свет, и звуки. В коридоре, по которому он был протащен в конец второго этажа, на полу можно было увидеть пятна лунного света, позволявшие разглядеть узоры ковра или статуи с вазами, замершие по бокам. В новой комнате окон нет. Размеры выдают в ней прототип карцера. На гремящую дверную ручку Скарамучча не реагирует. Он даже лечь не в силах. В той позе, в которой его оставили, он сидит и пытается разглядеть очертания циновки перед собой. Грубость рогожи не доходит до него через тело. — Заклинило, — недовольный голос в дверном проеме, — сейчас остался бы здесь помирать, — подобие шутки и короткий смешок, выдавленный нарочно. Возникшая из-за двери рука бросает в него свернутый плед и исчезает. Щелчок, поворот ключа снаружи. Края пледа в темноте найти можно на ощупь, и, если его развернуть, то даже сложенный пополам он накроет Скарамуччу целиком. Будто на это хватит сил. Он опускается на ковер по частям, опираясь на руку, на локоть, падая на лопатки. Отвыкшее двигаться тело за ночь может не выдержать боли. Свернутое одеяло лежит рядом, но даже подтянуть его под голову вместо подушки не получится: рука разорвется от напряжения. Так Скарамучче кажется. Спать в неудобных местах, спать в холоде, спать среди насекомых. За жизнь, даже не самую длинную, он перепробовал все виды сна, которые способны предоставить скитания. Главное, что это всегда был его выбор. Скарамучча никогда не жаловался. Новая комната с ледяным полом и голыми стенами непохожа ни на один предыдущий ночлег. Пытающая казаться тюремной камерой, по странным причинам она ощущается изысканнее отелей, пусть и самых плохих, в которых Скарамучче удавалось поспать на кровати. За месяцы, проведенные с веревками на руках и ногах, он забыл, что такое матрас. Пусть его будущее еще никогда не было таким пугающим и неясным, подступающий сон еще никогда не грозился быть таким крепким. Он закрывает глаза. Все равно в темноте ничего не видно. Истерика дверной ручки с трудом будит его. Открывается дверь. Опять. И белые пятна под веками, будто из коридора проникает небольшой, но все-таки свет. — Еще замерзнешь насмерть. Его приковывают к циновке тяжелым пледом. Странно, что от отступающего холода сон крепче. Кому-то очень сильно не хочется, чтобы Скарамучча умирал.

***

Рукав с хрустом рвется, и это все, на что он способен. Она слишком хрупкая, чтобы толкать ее, но слишком упорная, чтобы ничего не сделать. Хотя даже не ударит ее, чтобы выбраться. Она, кажется, его даже младше. — Сука, отпусти, — его шипение, смешанное с плеском воды. Поток из крана растворяется в белой пене, расползающейся по глубокой ванне. Скарамучча помещается в нее целиком. Она пытается скинуть его руку со своего плеча, но сломает себе запястье, если продолжит давить. Ей надо лишь затащить его под воду, а там, если захочет, пусть топит. Или еще что делает, что поможет ей перестать морщиться. То ли от попадающих на лицо капель, то ли от шага до срыва, объявляющего провал задания. — Придет господин Чайльд... — выдавливает через сжатые зубы и толчком скидывает его обратно в ванну. Череп Скарамуччи бьется об раму зеркала, висящего сзади. Зеркала, в котором отражается господин Чайльд. — Тише, тише, Инесса, — его голос взмывается вверх вместе с клубами пара от кипятка, окружившими Скарамуччу. С другого конца ванной комнаты его смех долетает до них, и Инесса сама вздрагивает. Она трясется сильнее продрогшего Скарамуччи, которого горячая вода обтекает, словно совсем не касаясь. Из-под мокрой челки его взгляд, пусть и направленный снизу вверх, пугает по-новому. — Он не стоит таких усилий. Когда костлявое тело бросили ей в ноги и приказали тащить в ванную комнату, она судорожно начала щипать себя за шею: единственное место, не скрытое одеждой, на котором кожа тонка достаточно, чтобы почувствовать боль. Но тело не исчезало. Убогие попытки подняться помогали Скарамучче падать снова и биться об пол лбом. Второй горничной в комнате, пытавшейся будто в нечестной игре в прятки скрыться за шторами и остаться незамеченной для господина Чайльда, Инесса шепнула, что мальчик, кажется, едва может ходить. Из-за нездоровой худобы она приняла его за ровесника Тевкра, но с каждым шагом на пути к ванной кости Скарамуччи вместо мяса обрастали презрением и ненавистью, которым становилось мало места под кожей. Они вырывались наружу через его взгляд, его язык, шептавший ужасные вещи. У него не было сил, чтобы кричать громко. — Прошу, сидите смирно, — Инесса обращается к телу, застывшему в ванной. Ей нужно всего лишь помыть его. Принять за гору посуды или за старый рояль, вроде того, что стоит в главном зале и требует бережного ухода. Она убирается каждый день. Здесь нет ничего нового, ничего сложного. Кроме вздымающейся грудной клетки и оскорблений, которые она все равно не слышит, занятая борьбой с собственным страхом. Она ненавидит делать что-либо под присмотром господина Чайльда. — И слов таких он не стоит. Мыло выскальзывает у нее из рук. С каждым словом голос Аякса тускнеет, и все закончится, если он перестанет смеяться. Все — это любой дышащий предмет в комнате. Маринующийся в ванной Скарамучча и готовая расплакаться от бессилия Инесса. Если Аякс увидит еще раз, как ее прогоняют от себя слабые, ни на что сейчас негодные руки Скарамуччи, то прогонит Инессу сам. Неизвестно, куда. — Настенька, — зовет она, не решаясь повернуть голову, надеясь, что вторая горничная, безмолвно замершая с кувшином для воды в другом конце комнаты, наберется смелости подойти и помочь Инессе, — Настенька, иди сюда, прошу тебя. Инесса. Настенька. Тевкр. Он слышит эти имена в первый раз, и молится о том, чтоб ошибиться и неправильно угадать регион, к которому они относятся. Участь скитальца — быть слушателем невольных спутников. Байки о свободолюбивом Мондштадте всегда казались ему ложью. Свобода — труд, который нужно заслужить. Скарамучча знал это, иначе никогда бы не покинул Инадзуму по собственной воле. Странники со всех регионов побывали его провожатыми и случайными собеседниками. Со всех, кроме единственного, окруженного слухами, того, о котором принято говорить только по рабочим вопросам. Снежная — государство, закрытое на уровне излишних упоминаний на карте Тейвата. Только весомые причины заставляют другие страны его терпеть. Технологии, политическая арена, термины, которыми владеют лишь дипломаты — Скарамучче негде было узнать об этом, более того — просто незачем. Он знал главное, и этого было достаточно: Снежная — страна, опасная для случайного человека. Скарамучча всегда был случайным. — Не вырывайся. Шепот за шумом воды был отчетливо слышен: в минуты опасности у Скарамуччи всегда пробуждается острый слух. — Так будет лучше. На это у него просто нет сил. Попытки сопротивляться, может, помогли бы ему вылезти из ванны, но он бы не уполз далеко. Даже от Инессы, выглядящей хрупкой, подобно мраморной статуэтке на туалетном столике. И ваза с одиноким цветком рядом, и красивые мыльницы. У Скарамуччи вращаются только глаза — остальное тело замерло. У Настеньки пальцы нежные, будто она только тем и занимается, что намыливает чужие руки. До красных отметин она отмывает Скарамучче ключицы и плечи, пока в кожу не впитывается запах ириса. Какими бы цветами ни пах Скарамучча, он чувствует себя только грязнее. Даже если холодный шампунь льется на его голову третий раз. Настенька поднимает его руку выше, будто может настроить его скелет, как механизм, в котором достаточно покопаться отверткой. Он чувствует что-то стальное и острое у своей подмышки и дергается, режа кожу об лезвие. Кровь стекает по телу тут же, смешиваясь с пеной, а отпрыгнувшая Настенька замерла с чем-то в руке. — Не дергайся, это бритва. Из ванной он выбирается с изрезанными ногами и царапиной на животе. Себя успокаивает, что это просто царапина. Потому что только царапины перевязывают бинтом. — Сейчас у него волосы только на голове, — господин Чайльд не смеется, а отдает бытовые приказы. Здесь не место шуткам, это рутинное разъяснение рабочих обязанностей. — Так должно быть всегда. Понятно? Инесса была ловчее, и оторванный рукав ее фартука не сравнится с украсившими Настеньку следами крови. Вместо собаки за спиной Аякса опустившийся на пол Скарамучча, еще не готовый держать собственный вес на ногах. Мягкий ковер в ванной — хорошая подстилка для его коленей и губка для стекающей воды с тела. Он не моргает, кажется. Не может понять, что произошло. Господин Чайльд говорит с Инессой. — Одень его и позови меня. Дыхание Скарамуччи похоже на песью отдышку. В ванной всегда хорошее эхо. Господин Чайльд говорит с Настенькой. — Переоденься.

***

Делить торт с Антоном и Тоней вкуснее, чем класть себе в рот. Среди множества сестер и братьев он выбирает не самых старших, но самых, как он уверен, сочувствующих их общей судьбе. Он пытается заглянуть за ледышки в Тониных глазах. — Кислый... — Но Антон в очередной раз отламывает бисквит ложкой. Они избегают просторной столовой. В ней, кажется, ничем в жизни невозможно наесться: даже на самом пышном ужине горы еды не достанут до потолка. А за небольшим столом на миниатюрной кухне можно ухватиться хотя бы за иллюзию сытости. — Скажу по секрету, что будет кисло, если смешать две кислые ягоды. — Зато Тоня виртуозно заваривает чай. Одним запахом он перебивает послевкусие облепихи с брусникой, а запить им большой кусок — доброе дело. За бранью они забывают про фигуру, спрятанную в погашенном свете. Тевкр не уверен, какая из горничных сторожит кухню сегодня, но ни одна комната в доме не остается без присмотра. Разумеется, единственное назначение прислуги — выполнять хозяйские прихоти до того, как они возникнут. Но Тевкр не назовет себя хозяином. В их доме во всем царит торгово-денежное сотрудничество: все служанки получают плату за свой труд. Либо однажды получат. Когда узнают, что она им полагается. Искусные горничные приобретаются, а не приобретают начальников. Такие легче свыкаются с тем, что проведут жизнь до гроба с семьей, частью которой станут так же, как сервизы за застекленными полками и лошадиные стойла. Тело в фартуке — это для фартука украшение. Технологическое развитие Снежной не было бы возможно, если бы выдающиеся умы были заняты мытьем полов и пересчитыванием овец в загонах. Деревушки, заполняющие пространство между хвойными лесами, именно так и живут. И Тевкр так раньше жил. Но люди больших свершений на мелкие дела не растрачиваются. Это дети Снежной впитывают с пеленок, как алфавит. Даже жители небольших поселений, не слышавшие о мире вне охоты и рубки леса, знают, как где-то там, далеко, за их хутором, люди делятся на «созданных для больших свершений» и бесплатную рабочую силу. Разумеется, бесплатной рабочей силой никогда не становятся граждане самой Снежной. Снежная развязывает войны, из которых пачками вывозит пленных. Плодотворны нападки на Сумеру: рабы с мозгами быстрее свыкаются со своей участью. Жители Ли Юэ, со своей преданностью контрактам, хорошо усваивают принцип подчинения. А лентяев из Мондштадта стоит избегать. Поэтому престижными считаются рабы европейской внешности — из-за редкости. У каждого второго найдется смуглая или узкоглазая собачка, а натренировать мондштадтского бездельника — истинное искусство. Это неправда. Конечно, неправда. — Что ты там бубнишь, Тевкр? У него белая кожа, аккуратный нос и по-детски гладкое лицо. Причем тут вообще Сумеру? — Ты будешь доедать, кстати? В лице есть что-то восточное, но глаза шире, чем у людей из Ли Юэ, и сам он аккуратен, в чем-то изящен. Тевкр забирает тарелку с последним куском торта, обгоняя руку Антона на секунду. — Да, — отвечает он. — В своей комнате. Вслед ему, встающему из-за стола и пропадающему в дверях кухни, Тоня с облегчением замечает, что этот день рождения прошел лучше, чем предыдущий.