Башня из слоновой кости

В углу, будто забытая игрушка. Но это пустые мечты: про него помнят. Ни за что не забудешь даже труп питомца, если он будет разлагаться в твоей комнате. Просил же его не связывать. Тарелку Тевкр тихо ставит на стол, но даже этот осторожный звук грохотом отдается у Скарамуччи в голове. Он что-то невнятно мычит. Непонятно из-за кляпа. — Да что же... — Тевкр находит его в углу с веревками на руках за спиной и скованного по ногам. Похож на мешок сахара. Ночь настала давно, а в темной комнате и с завязанным глазами он уже должен был свихнуться. Стягивая повязку с его лица, Тевкр не может перестать видеть себя на его месте: запертого и обездвиженного. Потолок и стены неразличимы, и воздух с каждым вздохом заканчивается. Настанет момент удушья — никто не придет. Будешь размазан между стенами, а на черном даже кровь неотличима. Исчезнут доказательства жизни. Действительно связан. Настоящий подарок. На узле наручников из веревки издевательски болтается красный бант. Тевкр срывает его к чертям. — Больной, — шепчет он. Совсем тихо. Но для Скарамуччи, лишившегося на несколько часов зрения, болезнен каждый звук. — Твой... — он задается сиплым кашлем. Тевкр развязал его, но конечности онемевшие; Тевкр снял повязку, но глаза еще не привыкли к темноте; Тевкр вытащил кляп из его рта, но голоса до сих пор нет, — ... брат? До конца дня он был разлучен с подарком: казалось, Скарамуччу было необходимо спрятать, чтобы никто о нем не узнал. Аякс любезно заверил, что разберется с этим, пока Тевкр будет праздновать. Только одно было хорошо в этом предложении. Он до конца дня видел своего брата. Но и не знал, что происходило, пока его не было. Тут. В его комнате. Видимо, Аякс просто связал Скарамуччу и кинул здесь. Стандартная практика. А Скарамучча теперь знает, что они братья. От этого слова пахнет плесенью. Когда в голове навязчиво крутится «Он мой брат, он мой брат», слова царапают изнутри череп, оставляя в ранках отвратительные черные скопления. Вся готова Тевкра пропахла этим: спасение, если настанет, обернется гильотиной. А теперь рот Скарамуччи. «Твой брат?» Отождествление. Нет. Лучше бы он просто сдох. Кто из них? Вместо ответа (какой тут ответ? только траурное согласие) Тевкр хочет ему помочь: встать хотя бы на колени, забраться на небольшую тахту. Скарамучча вырывается из его рук, пусть это и значит падение, глухой стук окаменевшей спины о пол, возможность врезаться виском в угол мебели. Вряд ли он против. Сколько смысла плеваться заученными фразами? «Я не причиню тебе вреда», «Я не такой, как другие», «Ты в безопасности». Скарамучча — выпавшая из аквариума рыбка, бьющаяся в конвульсиях. Вместо брызгов шумит помятое платье. И Тевкр все равно говорит. Больше ничего не остается. — Я не причиню тебе вреда. Я не такой, как мой, — вздох, чтобы не дышать. Хоть на секунду забыть запах, — брат. В моей комнате ты в безопасности. Скарамучча просто не слушает. — Ты едва можешь двигаться. Я хочу тебе помочь. Из-под подола он видит ступни, обтянутые белой тканью. Одежда должна быть наградой и вызывать чувство комфорта, а не быть средством унижения. Это взгляды Тевкра. Не все их разделяют. Отползшего в другой угол, к книжному шкафу, в темное его можно различить лишь по глазам. Пугающий блеск. Две сигнальные ракеты, умоляющие Тевкра сбежать. — Это единая униформа для всей прислуги в нашем доме. — Что на него натянули? Колготки? Чулки? Может, обычные гольфы. Нет, это не в духе Аякса. Он выбирает моральное уничтожение. Ведь это основная цель: так прислуге легче свыкнуться со своей ролью психологически. Глупо отрицать это. Скарамучча увидит дом, полный горничных, и все поймет. Но откажется принять. — Я, блять, похож на прислугу? Он держит руки за спиной, будто они все еще связаны. — Не причинишь вреда? Хочешь помочь, Тевкр? Как ужасно звучит его имя из чужого рта. Разрушительно. — Тогда отпусти меня. Отпустить? Тевкр поднимается с пола, на котором сам замер над недавно связанным телом. Ему несложно дойти до угла — нового пристанища Скарамуччи. С книжным шкафом за спиной никуда не сбежать. Отпустить? Почему бы Тевкру не сделать этого? Он никогда не отличался человеконенавистничеством. Вот именно. Пусть у Скарамуччи человеческий череп, человеческий скелет и человеческий взгляд, брат сказал, что это — раб. Да, сейчас Тевкр его боится. Но ему предназначено бояться его как собаку, зараженную бешенством. Нуждающуюся в паре уколов, чтобы стать другом семьи. Не та вещь, от которой легко отказаться, когда впитываешь ее с детства. И брат будет недоволен, если Тевкр выкинет его подарок. Очень недоволен. Но в силах Тевкра сделать жизнь Скарамуччи выносимой. Он садится перед ним на корточки, как бы сердце не разрывало тело от страха: он должен это сказать, чтобы вселить надежду на спасение в них обоих. — Я не могу отпустить тебя, — его голос звучит спокойно. Как в беседах с беднягами, смирившимися со своей участью. Есть смысл сохранять хладнокровие и перед Скарамуччей. Даже фальшивое. — Но я сделаю твою судьбу легче. Все будет в порядке, — он мог бы взять его за руку, чтоб успокоить, но сейчас это будет лишним. — Другие, — он мнется, — хозяева издеваются над рабами, — терминология. Не стоить юлить, чтобы рабу не казалось, будто в тебе нет стержня. Но за неосторожность многие могут загрызть. У Скарамуччи есть силы только на взгляд, полный презрения. — Я предлагаю сотрудничество. Большая глупость. Он не должен был этого говорить и, слава Богу, наставник Дотторе его не слышит. — Тебя не сделают чернорабочим. Не продадут в другой регион работать на плантациях. Многие рабы трудятся с утра до ночи. Ты знаешь, насколько длинный в Сумеру световой день? Его тело изогнуто неестественно, будто он не способен выпрямиться. Проститься с позой, в которой его связали. — Не отправят заниматься ремеслами. Ты же не хочешь весь день торчать в кузнице? Без права на передышку. Его голова опущена, словно болтается на слабом креплении. Вот-вот отвалится и покатится к коленям Тевкра: тогда он, наконец, сможет заглянуть Скарамучче в глаза. — Никаких... боев. Он не дышит. Шутка. — Ты будешь жить здесь. В этом нет ничего страшного. Многие домашние рабы приобретают профессию, становятся учителями или врачами. А могут просто жить в хозяйском доме до конца дней. Если будут полезны. От своих слов Тевкр приободрился сам. Если он представит Скарамуччу в качестве итоговой работы, это избавит его от многих проблем. Точнее, уже избавило от унизительного процесса выбора подходящего материала: осознанный поход на черный рынок несомненно совершался бы в компании наставника. Или, еще хуже, обернулся бы чтением толстенных досье: на первых этапах стажировки Тевкр и так прочел тонну. Каждый участок кожи рассмотрен под микроскопом, длина каждой фаланги выверена линейкой. Диаметр разинутого рта. Крупные значки «Х» и «0». Аякс сказал: «не распакован». Такие ценятся дорого. Это всегда выбор куклы. По цвету глаз, волос, оттенку кожи. Где-то любят белых и светлых, а где-то подобное приелось. Наставник не любит уродливых. А внешность многое говорит о склонности к подчинению. Тевкр не хочет делать никому больно. Он согласен бесконечно договариваться. Если Дотторе не увидит Скарамуччу первым, то никогда не узнает, какой взгляд у него был в самом начале. И примет упрямость за черту характера. Скарамучче будет достаточно притвориться. Конечно, нужны косметические изменения. Но все должно быть не так плохо. Одна беседа ничего не сделает, но Скарамучча, наверное, перестанет брыкаться какое-то время. Хотя бы задумается. — Нет смысла портить послушных. Никаких наказаний, издевательств, побоев... — Ты думаешь, что я боюсь боли? Тихо. Все боятся. Тевкр боится. И еще многих вещей. — Позволь мне помочь тебе подняться. — Протянутая рука. Какое жуткое чувство — уворачивающаяся от ладони голова питомца, которая должна ласкаться. Ледяное, наверное. Но Тевкр знает, что ему ничего не положено. Пока что. Скарамучча сидит молча. Не двигается. В комнате всегда стоит стакан воды. На всякий случай. Явно не для того, чтобы спасать рабов от обезвоживания, но это единственное, для чего он сейчас годится. Тевкр берет его со стола и возвращается перед Скарамуччей на колени. — Ты хочешь пить? — Вода свежая, в протянутом бокале при свете можно было бы разглядеть отражение комнаты. Да, искаженное, но сам воздух сейчас разрезан. — Сможешь держать? Скарамучча касается протянутого стакана. Да, может. Тевкр даже отпускает руку: признак доверия. Нужен хотя бы глоток. Из перевернутого стакана вода выливается на колени Тевкра. Он знает, что нужно делать в таких случаях. Но не будет. Ковер под ногами сразу становится мокрым и превращается в бурный речной поток, словно вода — кандалы, из которых невозможно выбраться. Если Тевкр поднимется, течение заставит его упасть снова. Скарамучча будет просто сидеть и смотреть. Он это и делает. Стакан падает на пол, стукнувшись о ногу Тевкра. Ковер смягчает падение, да и не разбился бы он с такой высоты. — Сегодня можешь поспать у меня в кровати. В каждой его усмешке слышно немое оскорбление. Тевкр и сам знает, что выглядит идиотом, но это лучшее, что можно сейчас предложить. — А где обычно спят рабы? — На спальном коврике. — Я уже спал на циновке. Не надо меня пугать. Для разных рабов полагаются разные условия. Если нужно сохранить в Скарамучче что-то красивое и человеческое, то нужно обращаться с ним... как с дорогим рабом. Будто взращиваемым для богатого гарема. Для таких целей воспитываются волевые и умеющие себя ценить. Пусть и готовые жрать грязь по приказу господина. — Сможешь подняться? Есть один безопасный способ. С кошечкой приятно играть, а убирают за ней пусть другие. То, что Скарамучча пошел за ним добровольно, не скованный веревками — уже достижение. Пусть и почти нулевое. Тевкр знает, что на самом деле это не значит ничего. — Снова запрешь меня в карцере? Нет смысла объяснять, что это был не он. Для Скарамуччи Аякс и Тевкр сейчас едва различимы. Разве что Тевкр может выглядеть более жалкой копией. Он все понимает. Сам прекрасно понимает. Когда он открывает комнату, Скарамучча выдает невинное: — Я здесь уже был. — Будешь спать тут. — Чтобы меня с утра было легче снова вырядить в это? Он должен смотреть, как Скарамучча переодевается, но не может. И закрывает дверь. Тевкр не хочет думать о том, что произойдет за ночь. Короткий разговор — почти дружеский? в каком-то смысле, — заставляет его надеяться, что Скарамучча передумает. И не решится на побег.