Башня из слоновой кости

Подушечка пальца под его клыком: хочется впиться иголкой, десяткой ненужных булавок. Но из-под кожи не покажется крови. В этой плоти Скарамучче не разглядеть никакой человечности, и он бы вгрызся в руку без сожалений, если бы челюсть не держали силой. Уже какое утро он будит его своими пальцами во рту. От попыток Скарамуччи кусаться только смеется. — У тебя нежные зубки. Словно царапаешься, — и смеется. Смеется. Какой звонкий смех. Беззаботный и сердобольный. Он не прекратит улыбки, пока не снимет со Скарамуччи ночные кандалы. А потом исчезнет, оставив в комнате наедине с манекенами, зеркалами, уродливыми из-за отражения Скарамуччи в них, среди красивого хлама, к которому тело — недостающее украшение. Одна из кукол или подушек; что-то из дамского мусора, если Скарамучча определил верно, что каждую ночь его запирают в гардеробной. — Он ушел, — щебечет на ухо. Зачем? Скарамучча знает. Ему больше не завязывают глаза на ночь. Это утренний ритуал. Она верит, что так будет лучше. Живет глупостями, сочиняет инструкции, по которым должно выживаться легче, а как дышится — не так важно. А ведь сама несколько дней назад чуть не забила его до смерти расческой, но замерла, видимо, заметив следы прошлых побоев. Как ее там... Инес? Плевать, он не обращается по имени ни к кому из обитателей дома. Приставили ее к нему словно няньку, эту хрупкую веточку — надзирательницей. Он справился бы с ней с пустыми руками, если бы не был так истощен. До сих пор. Мыслей ни о чем нет. Только идиотский голос в голове, поздравляющий: «Выжил». Его и правда не зарубят на мясо. Слишком долго для этого откармливать. И слишком много дней в его синяки втираются мази. А «Господин Чайльд» запрещает мыться самостоятельно, будто грубыми руками Скарамучча сам может себя угробить. В другой ситуации он мог бы быть рад, что его тело распаривают и растирают красивые молодые женщины. Но чувствует себя куском мяса на разделочной доске. Скоро кинут в духовку. Он вертел его, швыряя рывками, вокруг собственной оси. С фарфоровыми статуэтками обращаются нежнее. — Не слишком длинное? — поджимал губы, но все в каком-то кокетстве. — Это стандартная форма прислуги, — она отвечала в поклоне, и это не было похоже даже на самозащиту: полная уверенность в каждом движении. В том, как она застегивала пуговицу у Скарамуччи на затылке, почти до крови щипая в наказание, в том, как завязывала на его спине фартук в аккуратный бант и заставляла запомнить его размеры, ставя Скарамуччу между двух зеркал, чтоб он всегда мог поправить его самостоятельно. Под изучающими глазами, хоть и стоя на обеих ногах, он ощущал себя все еще изрезанным на полу в ванне. Стервятники так пристально не кружат вокруг живого мяса, и в этом вся их несовместимость: Чайльд разглядывает его, принимая за труп, а Скарамучча дышит. Даже если нет воздуха. Он готов вдыхать даже стекло, пропихивать осколки в носовые пазухи и носить в груди кровоточащие легкие, если это единственная возможность дышать. Поэтому ему удается вцепиться в руку Аякса, забравшуюся под платье. — Не трогай меня, блять. Свои ногти ощущает в чужой коже и затрещину на щеке, от которой слабое тело может легко свалиться. Чужая ладонь хватается за его ляжку, и между тканью подвязки и кожей ноги замирают холодные пальцы. Сил оторвать от себя руку не хватает просто физически. — Я имею право проверить обертку подарка, — лыбится Аякс снова, движением вверх вытаскивая ладонь из чулка. И целясь другой ладонью по скуле Скарамуччи. В падении он превращается в камень, скрытый белым хитоном. Так себя чувствует в этой странной сгорбленной позе и ублюдочном фартуке. Голова не в состоянии вцепиться в слова, звучащие из искаженной усмешкой пасти, замершей прямо над ухом. — Не испорть день рождения моему брату. Для самозащиты вместо ножей у Скарамуччи на руках когти. И эта полоска крови на щеке у Аякса — вместо воздушного поцелуя. Он бы мог, если бы постарался, оставить пять царапин вместо одной, вцепившись в чужое лицо, но даже небольшое ранение сейчас — повод для гордости. Учитывая, что он не поднимется с пола без посторонней помощи. Аякс шарахается от него резко, но только ради иллюзии безопасности. Скарамуччи. Иначе бы явно продолжил. Глаза говорят об этом: голубые. На красном. — Инесса, подстрижешь ему ногти. Потом. И тащит с пола за волосы к двери комнаты. Так Скарамучча это запомнил. — Ты же не глупый, должен понять. Не глупый же, верно? Ножницами выводила овалы снаружи его пальцев, заставив сначала держать руки в теплой воде. Все, что попросит господин Чайльд. Натянула на него платье с фартуком, повязала на голову кружевной чепец — такой же, как у себя, — скатала ткань и заставила продеть внутрь ступню и сама следила, как чулок облепляет тонкую ногу выше и выше. И сама повязала подвязку: чужие руки давно не были так близко у его ног. Но сейчас до этого никакого дела. Девочка изведена и трясется, видимо, от этой ноши. Единственная, кто может — и должна — его мыть (под присмотром господина Чайльда), та, кто таскается за ним по особняку, проверяя, не убегает ли, будит его и промывает мозг перед сном, иногда — спокойно, иногда — почти плача, иногда — страшным криком, который на нее саму действует хуже любого обряда экзорцизма. Только волосы на себе не рвет. И на Скарамучче. Хотя очень хочется. — Понять что? Ее рука дрогнет, и она рассечет ножницами ему кожу. — Что теперь я не человек, а кукла, которую можно связывать и бросать в карцер, если захочется? Наряжать в прислугу? Лапать, чтобы проверить, на месте ли чулки? Она единственная, кто во всем доме слышит от него что-то настолько длинное. Длиннее оскорблений и мотков головой. Что-то осознанное: единственная видит доказательства его рассудка. Пусть остальные считают его хоть умственно неполноценным, но сложно не открыться девушке, которая моет тебя каждый день. Ножницы отлетают в сторону. Так это чувствуется. На самом деле она просто откладывает их, а ладонь Скарамуччи в ее ладони — аккуратная и ухоженная. Странно. Странно. Странно. — Такого не будет, если станешь нормально себя вести. Бьют непокорных. — Тогда меня меня будут бить, — вырывает руку и усмехается. Ничего веселого. Ему объясняют, словно ребенку, каждый день странную истину, о которой никто не знает за пределами Снежной: человеческие индивиды делятся на людей и рабов. Скарамучча — раб, это его сущность чуть ли не по природе, и лучшее, что он может — слушаться. Кивать головой. — Тебя же не заставляют делать унизительные вещи, — говорит она. Словно бьет. Не быть человеком — недостаточно унизительно? — Ты спишь не на железной скамейке в подвале, а на диване. Тебя кормят не объедками, а тем, что ест прислуга. От тебя требуется только убираться в доме. Знаешь, скольких рабов заставляют доедать за хозяевами кости? — Мне нужно радоваться, что меня не кормят помоями и не заставляют сосать члены? Общая деталь есть в их взгляде. Их — людей из Снежной. Только так Скарамучча узнал, что Инесса — не рабыня, потому что у нее такой же взгляд. Как у господина Чайльда. Как у Тевкра. Аномально холодный. С примесью страха или презрения, но всегда ледяной. Будто внутри они хранят очевидную тайну, которую другие никогда не поймут. — Можно и так сказать, — говорит она. Очень медленно. Но даже ей он во всем не признается. Советует радоваться, что ему в миску не швыряют объедки со стола — а он же просто не ест. Чужие руки отвратительно пахнут, даже если лишь держат стакан. Желудок свернулся в трубочку, но он не притронется к ложке. И пусть лучше умрет от обезвоживания. Неправда. Он хочет жить. А Тевкр бледнел, наблюдая за его увяданием. — Организм не продержится без воды дольше трех дней. — Голос звучит жалко, словно объясняет цветку, что тот сам должен дотянуться до поилки. И перевернутая тарелка с тортом, который он притащил вечером. Это, вроде, местная награда? Сладкое вместо перловки. Попытка купить Скарамуччу едой? Он отталкивает стакан с милостыней: неважно, вода там из минеральных источников или оттаявший снег с улицы. Даже со слипшимся от сухости горлом Скарамучча просто не может себя заставить пить из чужих рук. А это — один из главных этапов. Приручения. Это был вечер; со Скарамуччи не успели стянуть платье горничной. После долгой беседы Тевкр умолял его просто остаться в живых. Отчаянные рабы в первую ночь решаются на самоубийство, а у этого — искаженная форма, превращающаяся в мучение. Но это не расходный материал. Не для Тевкра. Не девка с рынка, купленная по дешевке, которую за непослушание не стыдно вернуть обратно или просто в порыве злости вышвырнуть на мороз. Постыдное чувство шанса и отвратительный долг ответственности. Неизвестно, перед кем. Перед поникшей головой Скарамуччи, опущенной так, что глаз не видно. Он ведь даже не брат Аяксу, чтобы терпеть это. Начиная с появления на пороге их дома. — Пошли. Только на такие приказы он откликается — вымученные из просьб. Без борьбы с собой он может лишь встать, сесть и куда-то пойти. По темным коридорам за Тевкром. Держащим путь на кухню. Он зажигает лампу и ставит графин на стол. Первый глоток воды должен быть из хозяйских рук, чтобы помочь рабу почувствовать себя в роли собачки. Особо забитых, подготовленных рабским прошлым заранее, могут заставить слизывать воду с ладоней. Тевкр поставил графин. — Наливай и пей, — говорит он. Не приказывает: это, скорее, просьба обиженного или злого. На самого себя за слабость. На Скарамуччу за готовность откинуться. Тевкр отворачивается: он не может видеть спиной. И только тогда, спустя до дикого длинное время, он слышит шум воды, заполняющей стакан. И звук глотка: одного — залпом. И второго, а звук — водопад, обрушившийся на сухую землю. Затопит. — Только осторожно, пожалуйста, не пей за раз много, гипергидрия — проблема рабочих на заводах, там так жарко, что они не замечают, сколько воды выпивают за раз, это ведет к ужасным последствиям... — он оборачивается резко и в панике, хотя понимает, что даже литр за это время Скарамучча не выпьет. Но видит неряшливое темное пятно на платье и мокрый подбородок, и ощущает, стоя в метре, телом его тяжелую отдышку. Эту безумную возможность почувствовать себя человеком. Всего лишь в стакане воды. И сам не понимает, что сделал, превратив в роскошь естественную потребность. Глоток стал слишком особенным. Хорошо, что Скарамучча не понял этого. Опрокидывает внутрь новый стакан.