Башня из слоновой кости

Среди тишины шум возни рук в воде оглушителен. Огромная тряпка теперь, спустя час, выжимается совсем устало. Еще в самом начале его работу несколько раз назвали паршивой, а теперь, когда он действительно не старается, она тем более станет такой. Пусть и казалось, что в мытье полов не должно быть ничего сложного. — Все было бы проще, если бы ты старался хоть немного. И подобное каждый день с разной степенью раздражения в голосе. «Господин Тевкр, Скарамучча старается недостаточно прилежно», «Господин Тевкр, Скарамучча никак не проявил себя во время обучения», «Господин Тевкр, Скарамучча хамил и попытался ударить дворецкого». «Господин Тевкр, изволите бросить Скарамуччу в карцер?» — язвительный смех брата, подслушавшего жалобы служанок. — Я не буду лезть. Это твоя игрушка, настраивай ее как хочешь. И Аякс не врет. Больше не сует Скарамучче пальцы в пасть и не лезет под ткань чулок. Не мелькает в коридорах невидимой надзирающей тенью, занесенной рукой с плетью, гладящей по спине с угрозой. И, нечего скрывать, будто не появляется больше в особняке. Или Скарамучче безумно везет, пусть и не в его положении заикаться об удаче. Завтрак и ужин друг от друга не отличаются: это всегда сваренная на воде каша, которой должны наполняться кормушки для лошадей, а не людские тарелки. Прислуга готовит еду и для хозяев, и для остального персонала в доме. Каждый несчастный обломок Моры, выделенный на пропитание рабам, учитывается в бумагах домашнего счетовода, поэтому речь не идет не только об излишествах в еде, но и о наслаждении, о банальном наличии вкуса. Иногда попадаются мясные огрызки и остатки овощей, замешанные в гречку или перловку. Дом Предвестника вторит Снежной, перенимая ее законы, и движение каждого его угла, каждой петли, каждого винтика в едином механизме, подчинено строгой иерархии. Неудивительно, что она проявляется даже в режиме питания. Судя по тому, что приходится запихивать в свой желудок Скарамучче, он находится где-то ниже дна. И до сих пор есть, куда падать. Но каждое утро до подъема обитателей дома и каждый вечер, когда основные трапезы кончены, он покорно жует липкую жижу, задерживая дыхание, чтоб отключить рецепторы. И соль делает ситуацию не многим лучше. Сначала он был уверен, что лучше оставаться голодным, но только стабильное, пусть и убогое питание привело голову в порядок. Словно проснулся посреди кошмара. И понял, что это — не сон. Разъяснительная беседа с Тевкром стала лишь подтверждением слухов, которые он слышал на воле. Та или иная форма владения рабами имела место в каждой стране, но только в Снежной была узаконена настолько, чтобы иметь правовую силу. Пусть невнятное мычание было бесконечно смешным, но слова, которые угадывались за лепетом из детского рта, звучали друг с другом слишком слаженно. Будто механизм рабства — самая естественная вещь. Как минимум, в устах тех, кто в это верит. Шокирует, но не в новинку. На родине был аналог. Нет. Инадзума — последнее, о чем будет думать Скарамучча. Голова пришла в порядок, может, слишком сильно, и некоторые процессы в мозгу попросту избыточны. Если бы Снежная была миролюбовой спокойной страной, но все еще закрытой для возможности побега, то Скарамучче, стань он ее более уважаемым пленником, все равно пришлось бы искать работу, жилье и прочие мелочи для выживания. То, что происходит сейчас, можно рассматривать как извращенную форму трудоустройства. Да о чем рассуждать: с какой стороны ни поверни, все одно — рабство. Человек в чужой собственности. А быть в собственности у червя — еще унизительнее. У заикающегося подростка, который не может выпрямить спину. У мямли, которая в присутствии брата прижимается к полу сильнее, чем если бы была придавлена каким-нибудь толстым предметом. Тевкра не за что уважать. Не за что благодарить. Не за что стараться ему подыгрывать и не за что бояться. Скарамучча одного с ним роста, но смотрит сверху вниз, когда им приходится стоять рядом. Больше никаких прижатых к полу коленей, как в первые дни. «Господин Тевкр, Скарамучча старается недостаточно прилежно». В его ежедневные обязанности входит уборка, которую он не способен выполнять самостоятельно, и пыталась войти готовка, от которой его отстранили, когда поняли, что на кухне можно найти ножи. С этажа отпускают только на кухню, в остальное время можно протирать картинные рамы, чистить кресла, драить полы. Инесса сдалась и вручила ему ключ от шкафа, полного бидонов с водой в подвале, чтобы он хотя бы поливал цветы, раз с тряпкой в руках у него получается лишь разводить больше грязи. В подвал за ним всегда следует еще одна горничная, сбить с ног которую — вопрос времени. Еда дала ему силы, а труд напомнил рукам, как сжиматься в кулаки и держать крепкую хватку. Но Скарамучча до сих пор этого не сделал, потому что... «Господин Тевкр, Скарамучча никак не проявил себя во время обучения». — Может, ты до сих пор не до конца понимаешь свое положение, но... — прочищает горло, словно туберкулезный больной. От каждого слова у Скарамуччи обнажаются белки глаз, — но выполнять работу — твоя обязанность, за которую ты получаешь жилье и пропитание. Если ты окажешься беспомощным, от тебя будет проще избавиться. Скарамучча широко зевает, не прикрывая рот, чтобы проверить реакцию Тевкра. У того лоб пунцовый. — И так тоже делать не надо. — Он тыкает в Скарамуччу пальцем, а его голос забавно дрожит от ошметков гнева. Впервые за время, проведенное Скарамуччей в доме, в словах и жестах Тевкра сияют тусклые блестки характера. Даже бесхребетного можно довести. — Прояви уважение. — Мальчик, — Скарамучча отодвигается чужой палец ладонью. Смешно, — я не получаю за работу главного. — Он делает рукой ненавязчивый жест, будто шуршит чем-то. — Если я работаю по контракту, то где оплата? Сжимает губы в полоску, чтобы не засмеяться. Слабые огоньки гнева в светлых глазах мерцают слишком отчетливо, но что Тевкр может устроить кроме бесконечных выговоров и угроз? Эта тонкая ладонь ни за что не потянется к его лицу в ударе: Скарамучча повалит Тевкра на пол быстрее, чем тот поднимет руку. — Что будешь делать? Уголки губ ползут вверх. Невозможно сдержать ухмылку. — Позовешь брата, чтобы он протащил меня за волосы по коридору? Улыбка на лице замирает, как кем-то высеченная, но больше не дрогнет ни мускул. Дрожь, пробравшая тело Тевкра после этих слов, была бы замечена даже человеком без глаз. Воздух в комнате сжался. Их вдвоем запечатали в коконе, накрыли куполом: так тесно, что каждое вздрагивание чужих плеч перенимается невольно, словно Тевкр — марионеточный крест, диктующий, как надо пугаться. Скарамучча боится своей эмпатии. Он никогда не отличался состраданием, значит, решение только одно: ужас, пробирающий Тевкра от упоминания брата, смешивается с кислородом и становится неизбежным для случайного вдоха. Не отвечает. Они будут играть в молчанку до вечера, если Скарамучча не возьмет инициативу в разговоре. Упомянуть брата при Тевкре — временно его парализовать и отрубить язык. Этим приемом можно было бы пользоваться чаще, если бы необъяснимый страх с чужой кожи не передавался самому Скарамучче мурашками на спину. — Я выполняю свою работу. Делаю то, что мне говорят. Что еще нужно? Не отвечает. Скарамучча скрещивает на груди руки, и теперь ни одно слово Тевкра на него не подействует. — Можешь пойти проверить полки в зале на наличие пыли. Ее там нет. Тевкр осторожно поднимает на него голову, будто только сейчас ему удалось избавиться от картинок в голове, превративших его глаза в безжизненные блюдца. — Ты прав, Скарамучча. Я поступил несправедливо. Ты хорошо поработал, — его голос звучит отстраненно, будто он зачитывает зазубренную реплику. Но зал не верит: вместо оваций Скарамучча отворачивается, впивается взглядом в высокую картину. Выражение ужаса в глазах прикованной к кресту девы. Костер в ногах вздымается до коленей. Масляные мазки едва разборчивы, будто каждый штрих — тот самый язык пламени: огонь объял полотно. — Зачем в дом такое тащить?.. — бормочет под нос себе. Не реагирует на похвалу: ему даже плевать, заслужена ли. Среди рабов могут отыскаться и гордецы, и те, у кого в груди теплится замершее тщеславие, которое нужно лишь разогреть в хозяйских ладонях, чтобы запустить бесконечный круг из наград и выполненных команд. На Скарамуччу такое не действует. Тевкр годится для издевательских поддразниваний; безделушка для глаз, одна из картин на стенах. Тоже своим существованием рассказывает страшный сюжет. Проще не думать, почему он сворачивается до размера кукольного чертика, способного спрятаться в табакерке, когда Скарамучча начинает раскручивать этот заводной ключ чуждого пониманию испуга. Медленно, медленно, медленно... раз! На пружине выпрыгивает брат. Тевкра сражает сердечный приступ. Диалог исчерпан. Тевкр прячет расстройство за тяжелым вздохом и так же оборачивается к картине. — Это полотно неизвестного автора из Натлана. Из-за символики исследователи полагают, что в основу положен религиозный сюжет, хотя на протяжении своей истории Натлан не выходил за пределы языческого мировоззрения... Техника исполнения в любом случае не свойственна другим регионам. В этот раз он слушает Тевкра без выставленной напоказ скуки, развлеченный коротким рассказом. Может, чересчур витиеватым в словах, но смысл сказанного до Скарамуччи доходит. — Сожжение — вполне языческий ритуал. От религиозности здесь лишь крест в половину пространства. — Не забывай о религиозных сожжениях. Бедная бледная ручка в кулаке прижимается к губам, Тевкр смотрит не завороженно — изучающе. Там, где Скарамучча увидел соженную грешницу в небрежных клубах краски, ему открылась щелка для побега в разговор об истории и искусстве. Это расслабило нервы. Со Скарамуччей этим целые дни как с собакой на привязи. Ты — на привязи, собака — бродит кругами, разевая в твою сторону пасть. — Я не могу забыть то, чего не знаю, — говорит он с усмешкой и скрытым обвинением в сторону этого нелепого во внезапной серьезности мальчишки. «Символика», «мировоззрение», «не забывай о религиозных сожжениях» — маленькие плевки на начищенные с утра черные туфли. Обувь у Скарамуччи тоже женская. Разносилась до некрасивой формы от его грубых ступней. — У меня нет образования. Даже школьного. Тевкр поворачивается к нему, словно снял со стены картину. Там теперь — пустое пространство, лишенное внимания; объект нулевой важности. Он спрашивает без единой издевки, словно внезапно опомнившийся: — Ты умеешь читать? Писать? Короткий ответ: «да». Короткий ответ: «нет». Скарамучча такими бросается каждый день, как жонглерскими шариками. Как взрывными снарядами. Забывает добавить «хозяин» и «молодой господин» в конце, но с этим Тевкр устал бороться. И со смертельным молчанием. Смертельным, потому что обретает форму алюминиевых пуль, которые Скарамучча научился использовать вместо щита. Вся его защита — нападение. Непослушание, игнорирование. И сейчас он улыбается. Улыбается вместо ответа. Вербальный надрез, как полоснул по воздуху, но задел каждую невидимую нить, срезал навес: маленький Тевкр ждет, пока последняя деталь пазла развернется верной стороной, встанет, где нужно, завершит картину. В том месте, где масляные штрихи сплетаются над головой девы в терновый венец. Мученица прощена. Вместо этого ползут вниз: огонь спускается с неба. Не благословенный — хаос, истерика художника, наугад мазнувшего кистью. Скарамучча выдерживает страдальческие пять секунд и хватает Тевкра за волосы. — А!.. Это короче, чем вымученное «да» и честное «нет». Тугая хватка в коротких рыжих волосах, болью от ярости отдавшая в руку. Это и есть пламя: пряди ласкают костлявую ладонь, а Скарамучча тянет голову назад, нависая над Тевкром. Изогнул неестественно. Указательный палец тычет ровно в аккуратный маленький нос. Пусть учится принуждению, механизм насилия: заставил посмотреть в свое лицо. Наконец. Пусть боится. Но выпученные от страха глаза Тевкра ему интересны мало. На аккуратном маленьком носу бледнеют пятна веснушек, расползаются на щеки созвездиями: нечастые, подчиненные загадочному рисунку. Дополняют его нелепость. Болезненный щелбан летит в кончик носа. — Не твоего крохотного ума дело, — Скарамучча шипит совсем рядом с дрожащим ушком, таким же маленьким, такими же запачканным рябью веснушек. На мочке, козелке — совсем яркие. Их Скарамучча видит последними перед тем, как от тяжелого удара сзади отлететь в сторону. — Чертова гадина. Подняться мешают и удар, и платье, и то, как все полетело в глазах: полуарка окна врезалась в стену, перевернулась, упала набок. Над Тевкром, в нее впечатанном, склоняется что-то рыжее. Преодолевшее до Скарамуччи десять шагов и угостившее пинком в челюсть.

***

В дверях они выглядят странно, потому что он пытается развлечь ее подлой подножкой: Инесса, не падая, хватается за его локоть, и не падают они уже вместе. А грохот все равно есть. Поднятым головам они не интересны. Даже тем, рыжим. Просто задержали взгляд дольше. Но книжные полки и изящнее, и тише неповоротливых рабов: мысль высокий мужчина высказывает цоканьем и презрительно поднятой бровью. Отворачивается напоказ. От Инессы вместо пощечины летит читаемое по одним губам «успокойся», и они проходят в глубину зала: она тащит его за оттянутый манжет, опасаясь прикасаться к руке. Синяк болит «где-то на лице»: печать на коже, оповещающая о выполненной норме неповиновения на день. За новый шажок посыпятся очередные угрозы расправы и перепродажи, поэтому Скарамучча следует почти послушно, не поднимая головы. Заметны шуршащие подолы их темных платьев, завязки фартука на спине Инессы, раскиданные по ковру фигуры в такой же траурной униформе, занятые какой-то ерундой. Здесь это называется отдыхом. — Прислуга, проживающая здесь на правах рабынь, в качестве поощрения может получить время для отдыха... На несколько часов или до конца дня. По-разному. Да он видит. Пазлы, вязание, прочее: девушек не так много, и сидят они парочками. О чем такие говорить могут? Кто сколько плевков получил за день? Какие из плевков были на щеки, а какие — сразу в рот? — Главное — находиться здесь. Под наблюдением. Хлопком по плечу она заставляет его сесть на ковер и устраивается сзади на коленях, зачем-то запускает пальцы в темные волосы. Шепчет, что если Скарамучча не начнет расчесываться, она гребешком разорвет его колтуны лично. — И получишь нагоняй за испорченный подарок «господину Тевкру»? — Инесса с застывшим на улице ужасом щипает его за шею, пресекая ухмылку. Бывало хуже. В разы. Позорная одежда лучше нагого наряда, в котором работорговцы запечатали его на несколько месяцев, узор из одного синяка — терпимее, чем непрекращающиеся, неизменно ночные побои. В корабельном трюме не было ни вспышки света, ни искорки, способной не то чтобы сжечь корабль — разорвать мглу хоть на миг. Свеча в гремящем футляре, которой перекошенные рыла тычут тебе в лицо — не свет. А здесь повсюду окна. Повсюду — небо в тяжелых рамах. Легкие узоры из снега, который Скарамучча видит впервые. Зачем он ищет оправдания этому месту? И почему его не оставили без ужина. — Ты должен знать семью молодого господина. Личный раб — раб рода. В каком-то смысле. В гардеробной, превращенной в его покои, он обрывал нравоучения и наставления Инессы и равнодушным взглядом, и непритворным сном: под конец дня, в течение которого он таскался с ведрами и тряпками, только такая реакция и была возможна. А когда Инесса стала громче, настойчивей, Скарамучча начал кидаться в нее подушками. Тонкие пальцы проходят через его волосы совсем легко. Она распутала их простыми, граничащими с нежностью движениями, не выполнив ни одну из своих угроз. Скарамучча попал в точку с «испорченным подарком» и имитацией голоса господина Чайльда. Интонации. — Господин Тевкр — самый юный в семье. Родными родственниками ему приходятся... Господин Антоний. Немногим его старше. Скарамучча улыбается мелькнувшему в ее словах раздражению. — Госпожа Антонина. Уже перешла порог совершеннолетия. Госпожа Анна. Она редко бывает дома. Господин Чайльд, Аякс. Заплакала, когда Скарамучча швырнул в нее торшер. Порванный абажур и согнувшаяся на коленях Инесса. На уродливое «ревела» он бы смело заперся до утра в ванне или сбежал из комнаты, даже если бы это не привело к побегу из особняка: зато глоток вырванной свободы наполнил бы легкие, дав новых сил продержаться, перетерпеть еще немного, пока в голове не выстроится финальный план, не будет до конца ясно, что теперь делать. Что делать в первую очередь. Но она заплакала так, что ему пришлось опуститься перед ней на колени, чтоб убедиться, и отвести ладонью прядь черных волос. — Господин Филипп и Господин Леонид самые старшие. Как и Аякс с Анной, они редко бывают дома. Но сейчас стоят перед тобой. Две фигуры у книжного шкафа казались крупнее Аякса, но не внушительнее. Так чувствовалось, даже если яда в их редких оглядках на раскиданных по полу рабынь плескалось больше, чем в любом из оскорблений господина Чайльда. — И кто из них ударил меня? Она влетела в него уродливым отражением, осколком зеркала. Скарамучча всегда презирал демонстрацию слабости — трусости. И ненавидел демонстрацию слабости — бессилия. Ненависть — не презрение. Слезы Инессы захлопнулись железным браслетом на левой руке. На правой — стеклянные глаза Тевкра, боящегося старшего брата. Между — тюремная цепь, и Скарамучча уже в кандалах, на которые не напрашивался. Уговорил себя не рыпаться из стальных объятий Инессы хотя бы на людях. Не создавать ей новых синяков на плечах, к которым пришлось прикоснуться. Случайно. Лекцию о бесчисленных родственниках Тевкра он даже не перебивал. А Инесса, выпустив пальцы из его волос, произнесла с усталостью, которой обычно от нее не дождешься: — Это был Антон. Она придвинулась к нему, сидит не позади больше — рядом. Обнимает скрытые платьем ноги, не расцепляет из замка руки, смотрит, наверное, на ковер куда-то, на вытканные узоры неизвестных Скарамучче цветов, под ноги хозяев, застывшие у книжных полок. — Господин Тевкр поговорит с тобой о наказании за недавнюю выходку. У Скарамуччи на лице — гротескная маска веселья, взбешенная улыбка, искажающая синяк на скуле. — Нападение со спины не было очередным «наказанием»? — Это было своеволие Господина Антона. Его уже наказал Господин Чайльд.