Башня из слоновой кости

Снег с еловой ветви валится от удара: Тевкр задевает дерево плечом, проносясь мимо. Его прыткости вторит мелькающий в кустах заяц. Лес приветлив. Лес добр. Лес пропускает солнце через острые верхушки елок, вонзающиеся в слепящий диск. Из блестящего снега — блестящий снежок, словно небесное тело, отколовшееся от Луны ночью, застрявшее в лесных кронах, только-только упавшее Тевкру в ноги. Аякс уворачивается от снежка ловко. Для него это проще детской забавы. Широко улыбается и лепит что-то в ответ. Что это? Что? Четырнадцатилетний Аякс не мог облепить снегом камень. От летящего ему в лоб снаряда Тевкр просыпается. Год — виток прошлого. Последний раз он играл в снежки с братом... настолько давно, что вспоминать неприлично. День — виток года. Неважно, что было ночью, прошедшим утром, неделей ранее. Тебя ранили не сегодня. Он насильно вдыхает аромат луговой травы, исходящий от чашки. Ему, неподготовленному, запах кажется слишком резким. — Сенча асамуши, — объясняет Инесса, отодвигая маленький керамический чайник. Выглядит тяжелым для ее рук. — Собран с плантаций Инадзумы. Подарок дому Предвестника от Международной Торговой Ассоциации с острова Рито. Стоящего рядом Скарамуччу передёргивает, но только Тевкр, не сводящий с него пытливых глаз, мог сейчас это заметить. От ответного взгляда он роняет голову обратно в бумаги, разложенные на обеденном столе. «Имя: Скарамучча Возраст: (зачеркнутая цифра) Регион: Инадзума (жирно обведено, слева за небрежной чертой прячется фальшивое "Сумеру". Еще одной небрежной чертой. Еще и еще одной. Тевкр почти продавил бумагу в этом месте). Характеристики: тощий, немощный...» Дальше бесполезно читать. Колонки цифр с параметрами тела Тевкр пропускает привычно. У «тощего и немощного» с лица сошла мертвенная бледность, уступив место — Тевкр готов поклясться — благородной белизне. Всякого раба требуется отмыть и выходить, но не с каждого спадает кора грубых черт, врожденной небольшой уродливости, предела, за которым невозможно разглядеть что-то красивое. Волевое. Люди — всегда просто люди. К сожалению. Тевкру попался лот, за который работорговцы из гильдии перегрызли друг друга бы на аукционе. Скарамучча, изображающий покорность, красив не только в анфас. — Спасибо, Инси, — отвечает он с опозданием, когда Инесса уже две минуты стоит в тени у стены, оставив чайник. Если верить ее словам, Скарамучча сам напросился в ряды прислуги на сегодняшний завтрак. Вряд ли здесь есть тайный смысл, но от его присутствия не становится легче. С невысказанной усмешкой Тевкр думает, как сильно повезло Скарамучче сегодня. Место Аякса пустует. Рассерженность, сменившая испуг, мечется в груди слабеющим огнем, но горит до сих пор. У фотографии Скарамуччи, вклеенной в досье, он приписывает мелкое «сукин сын». — Инси, я хочу отвезти Скарамуччу к наставнику. В какой момент ее лицо дрогнет? Брови вскинутся? Она удивится? Вышагнув из тени, она спрашивает ровным голосом: — Прикажете собрать его сегодня? Аякс, обвязывая шарф поверх распахнутой шубы, отмеченной знаком Фатуи, среди множества ненужных, мешающих сну слов бросил следующее: «...И обрати внимание, что замучивший тебя подопечный спит с твоей любимой служанкой. Не делай такое лицо. Это ясно как свет Божий». Махнул куда-то в окно и скрылся. Свет Божий выжег Тевкру глаза из-под колыхнувшейся шторы. — На неделе. Просто помни об этом. Глазные яблоки удается с трудом отлепить от век. Половину ночи он бежал от кошмаров, прогоняя темноту энциклопедией о географии Тейвата, из которой не понял ни слова. Вторую половину — слушал наставления Аякса, вынужденного оставить Тевкра «за старшего» на период своей короткой пропажи. Он убежден, что не может доверять Тоне, пока она не закончит гимназию, а что касается Антона... — И ты больше не сопровождаешь Скарамуччу. Возвращаешься жить к себе в будуар. Что касается Антона, то его взгляд не разжалобит Тевкра. Что касается Аякса.

* * *

— Ты не шибко ласков с братом. Выдумал, что имеет право ухмыляться. Выдумал, что чересчур длинный язык не завяжется в морской узел. Тогда Тевкр раскроит его ножницами и повяжет в бант. Грифель крошится о кипу бумаг. Сломанным карандашом он проводит по инерции, марая документы широкой серой полосой. Ночью ему казалось, что перед Скарамуччей, сломанным судорогой, он испытал искреннее раскаяние. Теперь откровение кажется наваждением. Этим горохом нужно набить нахальный рот. Ничего не получается. За прошедшие недели он не достиг результатов, которые можно презентовать без стыда. Не достиг банальной договоренности. Пока он прячется за ладонью от нервных смешков Скарамуччи, в голове мелькает идиотская мысль, что проще было бы спеться с ним, как с закадычным приятелем, разыграть перед Дотторе спектакль, а после — инсценировать тривиальный побег. Он не будет мараться о раба. Робкие попытки разжигают в нем дух не столько азарта: азарт — это что-то здоровое. Пачкают мечтами о банальной мести. За то, что позволяет себя запугивать. В конце концов, Скарамучча научился двигать руками, но не пробовал проломить окно. Либо недогадливый, либо наоборот — достаточно умен, чтобы понимать положение дел хотя бы примерно. Ладно. Сейчас вот уселся на кровать Тевкра, прибрал ноги под платьем. Что-то выпытывает. — Он нездоров психически, — отвечает Тевкр. — Я про Антона. — Еще и прыснул противно. Гад. — Я тоже. Тевкр откладывает испорченные бумаги, чтобы уставиться на Скарамуччу в ответ. Страх, выкручивавший ему зубы, он испытывал перед существом с бешеным взглядом, неспособным стоять на ногах. А этот — передвигается по особняку, дергает Тевкра за волосы, трахает служанок. Странный обиженный всхлип он прячет за грубым выпадом: — У него проблемы с головой. Его надо посадить под замок вдали от людей. — Не очень на это похоже. — Скарамучча оттягивает тугой ворот платья, пытаясь обмахиваться рукой. И перед кем ломает комедию? Отопления от каминов едва хватает, чтобы в доме не было холодно. — Здоровее тебя выглядит во всяком случае. Психически. — С улыбкой. Тевкр встает из-за стола быстро, пока не передумал. Негромкий удар ладонями по дубовой поверхности едва добавляет решительности, но времени впустую уже потрачено непростительно много. Он смотрит поверх темной головы, выговаривая голосом, в котором собрал всю твердость, как в кулак сжал: — Ты должен обращаться ко мне на «Вы». — И добавлять приторное «господин Тевкр»? Взгляд закручивается в стену подобно болту. Застревает в ней. Скарамучча может легко отказаться — и что тогда? Снова неумелый бондаж, снова воскрешать наказания из раннего детства? Снова брат распишет в красках, как Скарамучча ночью избавится от тела Тевкра. Он для этого привел его в дом? Конечно, нет. Аякс не готов бросить последнюю горсть земли в яму страданий, которую прокапывает под Тевкром все глубже. Гнев бьется внутри о бессилие, об отчаяние — разноцветными осколками всё валится Тевкру в живот. Это не похоже на страх. Не похоже на ярость. Похоже на игру в мяч, в которой тебя обыгрывают, и ты теряешься посреди поля в сомнениях, стоит ли вовсе дальше пытаться. Цоканье приводит его в себя. Скарамучча, встав с кровати, поправляет платье. Все с каким-то сарказмом. С вызовом: «сколько влезет любуйся». — Я так сильно задел молодого господина, что теперь он показывает молочные зубки? На шаг к нему Тевкр не пятится. Хочет, но подошва вросла в ковер. У Скарамуччи — рука до него. Преграды нет даже в стол — Тевкр из-за него вышел. — Мне очень жаль. — Он говорит не ртом, а насмешливыми глазами, подбираясь все ближе. Вплотную. Подол платья касается прямых брюк. — Как я могу загладить свою вину? Издевательски ласково Скарамучча берет его подборок в ладонь, почесывая, словно котенка. Взбешенные глаза Тевкра ему не нужны — взгляд целится на опущенную дрожащую руку. — Ударите меня? — Ударю, если не прекратишь. Пальцы скользят по линии челюсти, на секунду впиваясь. Он думает. И он думает. Один думает — как ударит. Второй думает — как стерпит удар. Скарамучча выпускает его лицо и отходит на шаг, прерывая любой ответ, стирая в пыль последние минуты, проведенные в комнате: — Я думал над твоими словам. Вашими словами, — улыбается мерзко, встречая суровый взгляд, который Тевкр не сводит, опускаясь за стол обратно. — Вы упоминали бои, в которых участвуют рабы. — Гладиаторские бои, — поясняет Тевкр, притворяясь, что поверхность стола интереснее болтливого Скарамуччи. И пытаясь не уронить голову, пока картинка плывет перед глазами. Разволновался настолько, что теперь самому приходится оттягивать ворот рубашки и незаметно глубоко дышать через нос. Вот-вот задохнется. — Я хочу обучаться гладиаторскому искусству. Его голос, как и пространство, до этого плыл. А теперь обрушился ледяным потоком. Тевкр рывком поднимает голову, чтобы без колебаний выдать: — Нет. Но поднятую бровь надо как-то пересечь. Тевкр обещал прислушаться. Сам помнит. — Ты можешь заниматься танцами и гимнастикой. — Пойдет. Первый их компромисс. Остается пожать руки и разойтись, но некуда: Скарамучча застыл в его комнате с победным «Пойдет». Разумеется, ему нужен повод улучшить физическую форму. Вот и все. Тевкр недостаточно глуп, чтобы не понимать этого. — Больше не мою полы, значит? — произносит так, словно и прежде не должен был. — Не разговаривай без разрешения. Голова от тебя болит. Скарамучча лишь хмыкает. Затыкается. Просто подыгрывает. Оба понимают это.

* * *

Чашечка без рук меньше его ладони. Держит ее, словно кораблик, а на дрожащую бульонно-желтую поверхность словно в парус дует. И смелый глоток. — Нет-нет, — мотает головой, отставляя чашку на складной маленький столик. Керамический чайник и пару чаш из сервиза они стащили еще вечером, когда Инесса затерялась в кухонной суматохе. Готовили корм лошадям и рабам. — Заваривать ты его не умеешь. Она присаживается на ковер рядом с ним. Будуар — громкое название для скромной комнаты, но все лучше холодного пола и гардеробной, в темноте которой шугаешься манекенов. — В следующий раз заваришь ты. — Темные бретельки пытаются зачеркнуть синяки на ее бледной коже. Скарамучча спускает одну с плеча. Ни один из следов не выглядит свежим. — Ты стал проявлять больше покорности, — объясняет она. В напольном зеркале отражаются их прижатые друг к другу колени. — У нас волосы одного цвета, — говорит, поднося свою длинную прядь к его коротким. — У тебя темнее. После каждого дня силы остаются на одни бессмысленные разговоры. В прошлый раз они сравнивали размеры ладоней. — Ты похожа на мою сестру. — Ты был бы похож на моего брата, если бы он не умер в семь лет от холеры. С досадной улыбкой Скарамучча поворачивает к ней голову и хмыкает: — Романтично. При погашенном свете она затаскивает его на матрас и помогает расстегнуть ночную рубашку. Эта — с ее плеча, чтобы не спал в холод голым. Но сейчас мешает. Скарамучча попробует атмосферу на вкус. Та же спокойная, ни в чем не навязчивая, ни к чему не обязывающая. Единственная разрядка за дни. — Тевкр назвал Антона сумасшедшим. — Поговорить об этом ему кажется таким же важным, как приподняться на локтях, выныривая из шелковых рукавов. Уставшая Инесса зачесывает волосы ему со лба. Бесполезно. Челка спадает обратно. — Он не сумасшедший. Он... хлопотный. Попытки раздеться были напрасны. Ее голова падает на ту же подушку, на которой Скарамучча застыл, вглядываясь в потолок. В темноту бездны. — Я сказал ему про гладиаторские бои, как ты говорила. — Ее зевка достаточно вместо ответа. Скарамучча продолжает рассказ. — Результат тот же. Как ты знала заранее? — Они не хотят портить твое красивое лицо. — Почему хлопотный? Она разговаривает с подушкой и забредшими под веки снами. Он вправе пропустить комплимент. — Они все хлопотные. Кричат среди ночи и бьют вещи. — Кричат во сне? Лица Снежной красивы. Но в темноте ее тонкий профиль стирается. При взгляде сверху от припущенной головы остается ровный, аккуратный лоб и брови, выточенные на кукольном лице мастером. Волосы у всех девушек похожи. В темноте все выглядят одинаково. Хочется отвернуться. — Инесса, открой глаза. — Он с излишней силой трясет ее за плечо, но она даже не вздрагивает, хотя и смотрит, ничего в темноте не видя, перед собой. Как просил. — Во сне. От кошмаров. И выдирает подушку из-под его головы в наказание, ныкаясь с ней в угол. Скарамучче остается прижаться к ней со спины, обнять некрепко, уткнуться носом в синяк на плече.