Башня из слоновой кости

Хороший слуга – это тот, кто безоговорочно подчиняется своему господину.

«Хагакурэ Кикигаки»

Занесенный бамбуковый меч вдруг легче сосновой ветки. За огражденной террасой пышные иглы сплетаются в листья — ускользают от быстрого взгляда, растворяясь в вечернем небе. Топятся в алом. Уворот от синая, рассекшего у виска воздух, выворачивает голову. Позади. К саду. Секунда: обрамившие облака ветви мелькают калейдоскопом. Это был не удар. Во всяком случае, не мечом. Невозможно отыскать свое тело в пятне хакама на нагретых досках. Скарамучча смотрит вверх. — В следующий раз рукоять окажется в твоем горле по самую цубу. В доказательство ручка ворошит складки одежды на бледной груди, легким ударом метясь между ключиц. Его отталкивают на локти. Скарамучча вдыхает горький запах камелии. Скарамучча вдыхает горький запах измельченного хрена, продирающий горло, и заходится спасительным кашлем, морщась. — Это с трудом можно назвать наказанием. Увидишь: в один солнечный день сляжешь с насморком — хозяин посадит тебя перед кастрюлей. Прыжком вскочить с планки, завершая очередной круг, бежать до дубовой перекладины. В этот раз без удара прутом по неправильно выставленным ладоням: он запомнил, каково расстояние между его плечами. Так называемый «тренер» — гаденыш с усами на деле — издевательски обозвал их узкими десяток раз и заставил Скарамуччу, единственного, стянуть майку, выставляя «позорное тело» напоказ остальным рабам, загнанным хозяевами в спортивный вольер. Не лучше курятника. Гогот — мало лупят дома. Вывод он делает по одним придурковатым лицам. У других — замученные глаза, но заметные мышцы. И больше старания в каждом движении. Эти не обращают на Скарамуччу внимания, гонимые пробежкой и по тренажерам, очевидно, с одной целью: порадовать молодых господ, которым тренер доставит письма с индивидуальной оценкой каждого раба за день. Он не оценивает результат, несмотря на хаянье. Исключительно старание и стремление отстаивать честь хозяина, превращаясь в послушную собаку, загнанную на тренировку. Седьмое подтягивание на перекладине. Тренер велит Скарамучче спрыгнуть на пол. А Скарамучча делает еще пять, получая в награду округлившиеся глаза Тевкра, вскрывшего конверт за ужином. В особняке он вынужден продолжать маскарад, завязывая на голове чепец и выглаживая собственный фартук. В день стирки — еще дюжину таких до рассвета. Но несколько часов в сутки, проведенные в гимнастической форме, развязывают ноги. Как хвост разрезают рыбе. А рыба и рада бегать, прыгать через снаряды ростом с ее рыбье тело, терпеть ноющие узоры из красных полос на руках, пока рукам позволено крепнуть. Тень прячет его освещенное триумфом лицо, когда Тевкр зачитывает: — ...его радует твоя старательность. Несмотря на отсутствие покорности. — Покорностью твоего раба должен заниматься явно не учитель гимнастики, Тевкр. Тень прячет его искаженное удовольствием лицо, когда он представляет свой кулак между самодовольных глаз Аякса. А Аякс выставляет подбородок на сцепленные руки, обращаясь к брату, спрятавшемуся за письмом словно за театральной маской: — Поощришь его за старательность? Или накажешь за строптивость? Пергамент рвется на равные половины дрожащими пальцами Тевкра. Скарамучча с тоской думает, что первым хотел подразнить этими словами «молодого господина», когда они останутся наедине. В последние дни это не происходит часто. После жалостливой мольбы обращаться к нему на незаслуженное «Вы», в бесчисленных комнатах особняка он стал прятаться от собственного раба будто намеренно. Каждый раз вытянут по струнке страхом: Скарамучче надоест играть роль служанки, склоняющейся перед хозяином в реверансе. Он ведь делал так пару раз. Тевкр отворачивался с закусанной губой. Дрожащей. С него хочется сбить спесь напускного садизма. Из поля зрения мальчик выскользнул на два дня — снова сжался до размера горошины. До причины судороги, оставляющей тело через пару минут. То есть потерял ценность. Поблек тусклый всполох страха. Перекошенному от боли Скарамучче, воющему в кляп, мерещилась удушающая дымка, за которой лицо Тевкра искажалось, словно в треснутом зеркале. Так лица ломаются у людей от гнева. Такие не склеить заново. А здесь — показалось. Мальчик высунул зубы на пробу и вонзил их в бетон. Клыки выпали от укуса. Но пока торопиться некуда. Не доставляет хлопот — так лучше. Тевкр, обращенный в сожженную солнцем тень, ему нравится куда больше плети из хлипких шнурков. — Думаешь, я разговариваю с твоей тарелкой? Голос Аякса вырывает из мыслей. Скарамучча закусывает секундную ухмылку, превращая лицо в камень. Рабы, сопровождающие хозяинов за трапезой, не должны привлекать внимание. По наставлению Инессы он смотрит на свисающую бахрому скатерти. Разобравшись с собственным выживанием, откормившись, вернув себе возможность безболезненно двигаться, он стал внимателен к стенам дома: не только рисуя в голове и украденном пергаменте по ночам схему побега, но и к замурованным голосам. Разговоры Аякса и Тевкра не были простым переругиванием. И разговорами их можно было назвать с натяжкой: лай пораженной бешенством собаки на описавшегося щенка. — Или с отражением Тевкра в чашке? Может, мне ответит хотя бы он? Тевкр замер с разорванным письмом. Просто не двигается. Вторит фарфоровой статуэтке ангела, застывшей на кухонном комоде рядом с серебристым кофейником. — Или мне швырнуть чашку в тебя? Было бы забавно, наверное, швырнуть чашку в Аякса. Прямо сейчас. Молодой господин поощрит раба, защищавшего честь хозяина? Прострелит колени за строптивость? Разговоры Тевкра и Антона не были простым переругиванием. Антона, пропадающего в кадетской школе, встретить почти невозможно. Не в том крыле особняка, где Скарамучча вынужден находиться чаще всего. — Я разберусь со своим рабом самостоятельно. Едва не заикается. У Тевкра дрожащий голос. Тихий смешок Скарамучча прячет в заливном смехе Аякса.

* * *

Это. Густые волосы она заплетает в тугие, подобно упряжке, косы. За такие дернуть — обратить в бегство. Скарамучча уверен: не прожил бы дольше секунды, если бы кожу с его черепа натянули, как на крюк подвесили, оголили лицо и лоб. — Попробуй сам поработать в хлеву. Инесса проводит бережно по ушам сидящей перед ней девочки и легонько хлопает по плечам, отпуская. — Ребенка — в хлев? — Я не ребенок. И ребенок поднимается с колен, стертых о старый ковер, растеленный в каморке Инессы. Откидывает за спину косы, словно что-то неврожденное, мешающее. Волосы, даже заплетенные, концами достают ниже спины. — Майя — личный проект господина Леонида, — Инесса объясняет это буднично, убирая расческу в комод. — Она была доставлена из Сумеру, но ее кожа лишь отдает смуглым оттенком: она не похожа на коренного жителя. Господин Леонид подбирал экземпляр с национальным дефектом, хотя его цель была в другом. — Она подносит к губам костяшки пальцев, словно навешивает невидимый замок на рот. Но, колеблясь секунду, продолжает рассказ, не сводя взгляда с Майи, без интереса рассматривающей себя в зеркало. — Он искал рабыню хрупкого телосложения, от природы миниатюрного. Обязательно женщину. Его идей было добиться от такой рабыни эффективности в обращении с крупным рогатым скотом. — Меня тошнит от твоей терминологии. Скарамучча признается честно, встречаясь с ней взглядом. На лице Инессы невозможно прочитать ничего. Никогда. Часто кажется, что оно вовсе стерто: черты нарисованы, глаза — голубые шарики, нос выбит молотом скульптора. Рот почти не шевелится, когда она разговаривает, но каждое слово звучит четко. Не приходится переспрашивать. — Здесь больше не держат животных, — Майя подает голос, разбивая повисшую паузу. Косу наматывает на руку. Играется как ребенок — Скарамучча, сколько ни трет глаза, не может этого разглядеть, даже если слова Инессы достаточно убедили его. — Ни коров, ни овец. Остался только свинарник. И конюшня. Но конюшня есть в каждом доме. — Ухаживаешь за поросятами? — Скарамучча произносит это на грани умиления, пусть и голосом, обросшим странными язвами. Пытается представить «господина Леонида». Получается лишь сжать кулаки. — На что ты пытаешься напроситься? — С момента, как она зашла в комнату, голос Майи ни разу не звучал весело. Пока Инесса силилась разорвать запутанные волосы гребнем, Майя не издала даже писка. Волосы эти одни и указывают на сумерскую кровь где-то в жилках: даже глаза на лице девочки светлые. Словно лишенные пигмента. — Хочется увидеть, как я закалываю свинью? Словно безжизненные. В них нет вызова. Но Скарамучча отвечает с азартом: — Хочется. — Тебя не пустят в хлев. — Инесса дергает его за подол платья: осторожно, несильно. Будто пытается привести в чувство. — Усилия господина Чайльда направлены на то, чтобы сохранить в твоих чертах природную нежность. В таких случаях рабов не пускают в места, которые считаются грязными. Свинарник относится к ним. Она не реагирует, когда он подозрительно щурится, выдергивая платье из ее руки. Подыгрывает, чтобы проверить реакцию: — Но мой хозяин — господин Тевкр, — произносит, подавляя рвотный позыв, не пряча издевательской улыбки. Издевается над собой, проговаривая это. — Он никогда не запрещал мне посещать хлев. — Тебе запрещено выходить за пределы особняка, если дело не касается занятий вне дома. — Загон для свиней — это вполне «пределы особняка», пока принадлежит этой семейке свинопасов. Инесса ничего не отвечает. Скарамучче ее ответ и не нужен. Это. В Майе нет и полутора метра. Перед голым стволом дерева, сидящая на корточках, она кажется даже меньше. Это Скарамучча кутается в шубу по уши: в первые дни его слепило на улице. В первые дни, сделав шаг за порог особняка, он кинулся обратно, ошпаренный холодом, перепугав Тевкра, сажавшего его в кибитку. Отправлял на занятия. Майя говорит, что погода на удивление солнечная. Майя говорит, что небо неприлично долго держится чистым. Майя говорит, что это даже хорошо, тычет длинным ножом около шеи свиньи, привязанной за ноги к дереву, объясняет что-то про яремную вену. Иногда вынимает изо рта зажатую между губ самокрутку. Подоженный в чужих зубах табак не может кружить голову до мерцающих перед глазами снежинок, но Скарамучче кажется, что он вот-вот свалится. Безветренный холод мешает дышать, а солнце светит неправильно: прямо на них. — Нож должен быть острым, чтобы никаких проблем не было. Ее косы спрятаны между спиной и расстегнутой шубой. Скарамучче холод ложится на шею удушьем, и он вжимает голову в плечи сильнее, едва не пряча глаза. — Ты собираешься смотреть? Да она все еще спиной к нему. Как видит? Он собирался. У снега есть звук кроме хруста: пронзительный визг. Визжание тонкое, похожее на высокий звон, удар о металлический предмет, о стекло. Свинное визжание прекращается одновременно с брыканием, но Скарамучча отворачивается до того, как длинный нож в руках Майи протыкает жирное горло и прорывается сквозь мясо, разрезая сонную артерию. Он открывает глаза, когда от попыток Майи затащить безжизненную тушу на деревянный поддон снег покрывается кровью.

* * *

Это. Это. Это. Ручка синая ворошит складки одежды на бледной груди, легким ударом метясь между ключиц. Его отталкивают на локти. Скарамучча вдыхает горький запах камелии. Он врет, что отправляется спать, обмякает в кресле в огромном зале среди погасших подсвечников. Света от ночного окна достаточно, чтобы громоздкая мебель не теряла очертаний, но ему не нужно этого в темноте. Неуместно тесное пространство. Выдыхает, закрыв глаза. Диаметр кожаной рукоятки — ширина его разомкнутых губ. Скарамучча вдыхает горький запах камелии, слизанный вместе с чужим потом. Скарамучча вдыхает... нет. Просто лепестки щекочут ноздри. Строгий кровоцвет отличается от развращенной камелии, отравленной пошлыми, ядовитыми переливами на невинном розовом. Ни ей, ни кровоцвету неоткуда здесь взяться: Скарамучча закрывает глаза снова, не скрывая раздраженного вздоха, и терпит сказанное на ухо: — Говорят, особенно пышно он цветет там, где пролилась кровь. Погасшая вспышка вжимает его в кресло. Без усилий. Аякс вкладывает кровоцвет в его худую ладонь. Багровый стебель смотрится шрамом на белой коже. Аякс вглядывается сверху в опущенные уставшие веки. — Не выходит заснуть? Стебель выскальзывает из ослабевших рук. Скарамучча пытается что-то ответить, не может. Камелия пахнет горько; кровоцвет не пахнет вовсе. В нем нет отпечатка крови, кроме цвета, заключившего в себе воспоминания о прошедших битвах. — Меня тошнит от запаха, — отвечает он в пустоту под смешок Аякса, взявшего слабое тело на руки. Он оставляет Скарамуччу в гардеробной и уходит, закрывая дверь.