Башня из слоновой кости

Чья злая шутка? Издевка. Десять тысяч ударов в живот. Он рад подавить приступ тошноты, но тошноты нет: отвращение вязнет на конце языка слюной. Если его и вырвет, то грязным перламутром. Комната выбелена. Разум, очищенный щелчком пальцев на ухо, не может сопротивляться сильной руке, утянувшей наверх. Господин Чайльд поймал в челюсть кисти его подбородок. — У... — Урод? Ублюдок? Скарамучча заходится кашлем. Всего от легкого удушения. Сейчас его помотают, бросят, дверь захлопнется, и Скарамучча по-скотски выползет из гардеробной, из места своего заточения, заменяющего спальню. Мотают. Бросают. Но валится на диван. Господин Чайльд любезно разбудил его утренним визитом. Разрубил. Лучше бы бросили в мясорубку: та нежнее швыряющих рук. Перекрутит — и все тут, а этот не знает, что такое предел. Даже если отбросил на диван всего раз. Сейчас. — Даже не разделся, — бросает безразлично и чешет рыжий затылок, разводит руками, будто все, все, все — никогда ни его проблемы, не дело ладоней, одинаково ласковых для рукоятки топора и рабов. Из попыток раздеться у Скарамуччи — расстегнутый ворот и смятый фартук. Кажется, в одежде прислуги он пролежал всю ночь. Бредовый сон. — Отцепись от обивки дивана. Она тебе не поможет. Несколько ленивых шагов до места, где Скарамучча вгрызается в диван, чтобы не отодрали. Голова не готова к пробуждению: даже чепец спал за неспокойную ночь. Мыслить ясно, не путаясь в нитях страха, натянутых в комнате, сложно. Остатки ночных кошмаров копошатся в углах, в стенках черепа, до сих пор отдают зловонным вкрадчивым шепотом приказ зажаться в угол и сдаться. Скарамучча не из трусливых. Но не в этот раз. И не после того, как будят тебя едва не ударом — удушьем. — Хрустальная девица свалилась в снег, едва не угодив головой в свиную тушу. Где мой упрямый смельчак, перечащий хозяевам? Он не видит, носом уткнувшись в угол дивана, но слышит приставленный рядом стул. Господин Чайльд садится. — Ты не похож на тех, кто теряет сознание от вида крови. Сколько нужно секунд, чтоб очнуться? Выкарабкаться из паралича? Сколько необходимо предпринять попыток, прежде чем оттолкнуть ползущую к лицу руку? Одну. Скарамучча откидывает чужую ладонь ударом, разворачивается. Забитый в угол — мягкий, с подушкой, — будет брыкаться даже ногами, пока может. — Стало жалко зверушку? Чайльд швыряет в него подсказками, ловко отбитыми ногтем. Но Скарамучча и без издевательских наводок помнит, как грохнулся в обморок. Был приведен в чувство и отправлен заканчивать работу по дому без права на передышку. Если это и было наказание — легко отделался, если вспомнить, как качала головой Инесса, провожая взглядом его и Майю. Он не понимает, что в Чайльде от «господина». Кроме бесконечной уверенности в каждом слове — даже обидном, движении — даже садистком, решении — даже принятым на очевидно больную голову. Но, вроде, оставил попытки потрогать Скарамуччу. Руки уложены на спинку стула даже спокойно, если верить Инессе, знающей его повадки до деталей. Спокойный Чайльд не смеется. И это — самое страшное. Как если бы хищник обрел голос. Для вызубривших инстинкты и привыкших шугаться — да, страшно. А Скарамучча с желанием пойдет на переговоры. С желанием ударить. — Тебе не запрещено ходить в хлев. Но если потеряешь сознание над ножами для разделки — твоя вина. — Где Тевкр? Главный прием, выученный под наставлением Инессы — пусть и самый унизительный, в исполнении более сложный, чем умение смотреть в пустоту мимо хозяйских рож. Хороший раб слушается, падает на колени и бьется лбом об пол. Перед своим господином. Не растрачивается на каждую сошку, пожелавшую потянуть поводок. Добровольно сдаться и смотреть на мир с поднятыми руками — ну, почти. Перед Тевкром это главное не показывать, а перед остальными корчить преданность — пожалуйста. Кажется, пару раз Скарамуччу это спасло, когда в ответ на кинутую в лицо половую тряпку можно было только сжать зубы. И показать их, напомнив, что хозяин есть. Просто прячется где-то. Помимо семейки Тевкра попрекать рабов взбредает в голову еще и прислуге, занимающейся управлением дома и имеющей хоть какое-то право на голос. Правда, значительно тише даже шепота Тевкра. А есть еще и господин Чайльд. Аякс. Хитро сузивший глазки, обернувшийся проворной кицунэ. Так Скарамучча мог бы описать его: лис. Хитрый. Наглый. Ворует мясо. — Твоему спектаклю я не верю, — улыбается, не теряя спокойствия. — Но подыграю. Ты бы заботился о чужой собаке, пропади ее хозяин хотя бы на день? Со стула он медленно поднимается, пиная по деревянной ножке, чтобы сразу в сторону, в сторону. Стул мешает подкрадываться к Скарамучче, нависать над диваном. — Я бы спустил с нее шкуру. Чайльд над головой, со спины — его тень. Захват с двух сторон. — Не доглядел — поделом. Из руки, тянущей его за лодыжку, не вывернуться, пока вместо пальцев у Чайльда замер металл наручников. Свободной ступней удается попасть в живот, оттолкнуть, шмыгнуть за спинку дивана, откуда спасение — только к окну. Солнце ставит подножку отблеском. Вместо того, чтобы ринуться в сторону, Скарамучча прячет ослепшие на миг глаза. А Чайльд тут как тут. — Я же просто играюсь. И прижимает его к полу, снова нависнув, сжав руки. От ладоней большими пальцами царапает вниз, вдоль сухожилий, забираясь под смятые манжеты. Инесса говорила, что больше всего господин Чайльд любит сопротивление. Скарамучча не для его удовольствия шипит в ответ на впившиеся в кожу ногти и дергается, напрасно пытаясь вырываться. Безвольно обмякнуть ему не позволит совесть. О гордости уже нет речи, раз он произносит в очередной раз: — Я расскажу господину Тевкру. На болезненном выдохе любое признание звучит убедительно, даже если Скарамучча не вкладывает в голос хотя бы фальшивой веры в собственные слова, в то, что на Чайльда они возымеют какой-то эффект. Разве младшего брата он не держит за пресмыкающегося? За ящерицу. В оскале видно каждое слово, которое Чайльд готов в него выплюнуть. Но хватка слабеет. Совсем отпускает руки и выпрямляется, оставляя Скарамуччу в шаге от растерзания на полу. — Слезь с меня. Он говорит сквозь отдышку и трет измученные запястья, не ожидая ответа или малейшего движения. Должен был сказать ради приличия. — Я тяжелый? — Скарамучча закатывает глаза в ответ на его ухмылку. Чувствует пропавший с тела вес. Игнорирует протянутую руку, предлагающую помощь: в кого играть вздумал? С заминкой, но Скарамучча поднимается самостоятельно. Для него это не игра. Вся одежда в пыли. — Не поинтересуешься, где твой дражайший господин Тевкр? — Меня это не касается, — он отряхивается, притворяясь, что потемневший фартук стал ему важнее, чем в первый день, завязанный насильно. В подобие разговора вовлекаться совсем не намерен. Про Тевкра он помнит на уровне имени, а где мальчик от него прячется — личное дело мальчика. Скарамучча не сиделка, чтобы играть в догонялки. — Безразличие — не черта преданности. Чулок отцепился от застежки, но до этого нет никакого дела. Под платье в присутствии Чайльда, забывшего, как голос звучит без насмешки, он не полезет. Все еще нужно умыться, чтобы совсем очнуться, но главное — выволочь прочь незакрывающийся поганый рот. Здесь, среди манекенов, найдется иголка с ниткой. — А я знаю, где Тевкр. Зашитым ртом Чайльд не сможет толкаться ему в ухо. Как сейчас, наседая, загоняет в угол, едва не вылизывая громким шепотом, надоедливыми признаниями. — Не хочешь узнать? Не дать отпор — сохранить рассудок. Самому Чайльду. Если не поддаться провокации — это быть прижатым к стене, прятаться от кричащего в лицо дыхания, то Скарамучча справится. Недолго, но выстоит. Тот, кажется, уже начал говорить с сам собой, не заботясь, интересно ли Скарамучче, где Тевкр. Не интересно. — Я бы не хотел тоже. Дыхание не обжигает лицо. Не душит нависшая тень. Шаги слышатся у окна, останавливаются перед ним, а Скарамучча глядит в щелку ладони, подсматривая, на попытку Чайльда сдержаться, не вмазать кулаком по стеклу. — Поганый крысятник... — Он трет запястье, смотря на покрытую снегом равнину. Одновременно на всю; одновременно — ни на что. — Но мы со всем справимся. Верно, Скарамучча? К концу его голос угрожающе криклив. Похож на удар палкой. Скарамучча невольно выпрямился. — Всегда справлялись. Чайльд уходит из комнаты, забыв, что был здесь, под немой шепот, зовущий его сумасшедшим. Инесса упоминала театральные сцены, обращенные в пустоту монологи, заканчивающиеся побоями рабов или любых попавшихся под руку. Что сдержало Чайльда на этот раз, заставив лишь выкрикнуть кличку Скарамуччи — неинтересно, неважно. Он выбирается из угла осторожными шагами, будто Чайльд до сих пор прячется за диваном или поджидает на отшвыренном стуле. Голова все еще кружится. Это не было галлюцинацией. Это злая шутка. Издевка. Сто первый удар в живот. На низком кофейном столике, лишенном хлама, багровый стебель кровоцвета отлично проглядывается. Полоска крови, словно кто-то вскрыл себе шею прямо над столиком. Лепестки, расползшиеся кровяными разводами. Снилось, будто кто-то вложил ему в руки цветы с Родины. Не снилось? Он хватает кровоцвет без особой заботы, без особой любви, не особо веря, что ему суждено держать пахнущий кровью цветок вновь. Неспокойные волны, отмель Надзути, вечно ветреный Ясиори. Пропахшая металлом трава, поля, вспыхнувшие красным. Злая шутка? Издевка? Скарамучча заходится криком, захлебнувшись воспоминаниями.

* * *

— Нехорошо, очень нехорошо. — Мне больно, Инесса. — Я не специально. После попытки подстричь ногти самостоятельно ему больше не давали ножницы в руки. Ладонь приходилось прятать неделю, притворяясь левшой. Он был уверен, что унизительные процедуры — вроде принятия ванны — были организованы ради извращенного удовольствия «господина Чайльда», безыскусного унижения. Но крема, маникюрные ножницы и надоедливый запах мыла не покинули его до сих пор. — Внешность — одна из главных... характеристик, — под выжидающим взглядом Скарамуччи она выглядит слегка затравленно, помня, что от «терминологии» его «тошнит». — Говори как привыкла. Мне плевать. — Одна из главных характеристик рабов. Красота и ухоженность играют ключевую роль при продаже, обеспечивают статусность, говорят о материальном положении семьи. Бедный дом не может выделить деньги на горячую ванну для раба. — Это все еще звучит мерзко. Он говорит без осуждения. Здесь, наедине с девочкой, с детства укутанной в снега, до его осуждения нет дела: Скарамуччу встречает то же непонимание, с каким он слушает ее наставления. Может быть, неверящей частью он привык к картине мира, выстроганной ее словами. Грубые детали, пугающие занозами, на удивление слажены друг с другом. Он не собирается принимать это. Вверить себя — ни за что. Но прилечь на плечо Инессы — можно. Это, вроде, не идет вразрез с его мировоззрением. Худая рука крепко обнимает его, прижимая в странной защите: будто бесполезной, если помнить, что невольно Инесса до сих пор толкает к судьбе примерного раба, осознающего свою участь. Все равно дни проходят не так плохо, пока у него есть поддержка. Пусть и в виде женского тела, на которое нельзя опираться сильно. И, кажется, звериного духа, если ее он мог бы сравнить с небольшим очаровательным песцом. Такой же осколок зимы. Белоснежный, как любой сантиметр здесь. И что-то лисье, как у чертового Чайльда. А Тевкр тогда кто? Белка? — Что нехорошо? Или фенек. Но у Тевкра уши совсем небольшие. — Твой рассказ. Как и мозг. Вечер они проводят в попытке уместиться на узкой кровати, не ложась друг на друга, и Инессе, выпрямившись, приходится прижать его к себе ближе, чтобы он не скатился куда-нибудь. — Господину Чайльду свойственны... вспышки гнева, — ее голос забавно уходит в нарочитое удивление, будто она никогда не была их свидетельницей. — Но в последнее время он стал более беспокойным. «Крысятник»? Ты уверен, что он так сказал? — Я не глухой. — Скарамучча легко отзывается, закрывая глаза. Надеется, что разговор усыпит его: к господину Чайльду у него нет интереса. — А он орал. — У него просто громкий голос. — Ее ладонь зарывается в темные волосы вместо расчески. Заснуть выйдет совсем скоро. — Не знаю, что его разозлило. Скарамучча сдерживается, не перебивая ее раздраженным «ты не должна знать» как «не стоят, чтобы о них что-то знать». — Я знаю, что у него натянутые отношения с коллегами. В прочем, это можно сказать про любого Предвестника. Приоткрытый глаз впивается Инессе куда-то в кожу. Сложно сказать, куда именно. — Кто такие Предвестники? Все время слышу это слово. В ее молчании слышится что-то кокетливое перед тем, как она отвечает: — Как долго ты был в изоляции от мира? — Ну, от большой политики точно. — Это многое объясняет. И проводит вдоль прядей снова, еще мягче, чем способна ее рука. — Не бери в голову. Тебе не нужно. Для приличия он цокает, но послушно закрывает глаза обратно, давая себя усыпить новому монологу: — А то, что он говорил о Тевкре... Возможно, просто дразнил тебя. Не могу понять. Больше удивляет то, что тебе не досталось. С усмешкой он напоминает про следы от ногтей на запястьях и одежду в корзине для стирки. — Ну, полапал немного. Ничего же не сделал. — Ох, Инесса... О некоторых вещах говорить с ней бесполезно. Пока — бесполезно. Но у нее же под кожей не деревянный каркас. Скарамучче хорошо известно о подобных фальшивых куклах. Трещины от ударов прорастают внутри. — Ты собираешься спать? — Выгоняешь? — Хочу выключить свет. Но его ухмылку и ее тянущуюся к светильнику руку прерывает стук в дверь. Кто-то стирает в кровь кулаки. Скарамучча отстраняется сразу, не заставляя Инессу скидывать с себя темную голову: без спешки, с подозрением, но быстро она добирается до двери и открывает ее, не колеблясь. Что-то рыжее, похожее на девушку, влетает в комнату, не прекращая трястись. Кленовый лист на ветру. По одежде Скарамучча догадывается, что это — одна из рабынь. По чертам лица, испорченным замершим страхом, тоже. Дрожащий рот подобен рыбьему — не закрывается, но и звуков не издает. Кроме бесконечного: — Ин... Ин... И замыкающегося: — М... — руки отвалятся, если Инесса не сожмет их в своих. Так и делает. Но дрожь переходит на плечи, словно злая болезнь, парализуя кричащее тело. В каждой попытке движения читается что-то неотделимое от животного ужаса. Снова старается что-то сказать, заставляя Инессу захлопнуть дверь и перемениться в лице. За сжатые руки она тянет девчонку вглубь комнаты, говоря Скарамучче без особой серьезности: — Извини. Тебе придется залезть под кровать. Он повинуется без вопросов, пусть и в тут же потушенном свете не видит, как Инесса укладывает девчонку к стене, насилу снимая самый верх от одежды, и, прижимаясь, ложится рядом, накрывая обоих до носа. Тишина не длится долго. Через время дверь открывается.