Башня из слоновой кости

Ты стоишь у тёплого камина, смотришь, как колотит в окно ветер и снег, и закрывшая небо смертельная вьюга совсем близко, и думаешь: «Я жива, и я счастлива».

Разговор с Надей, охранницей банка Серверного Королевства

Пол разбивается под шагами: с таким треском обувь топчет фарфор. Строгий марш вдоль рядов горничных хлыстом выпрямляет спину каждой. И Скарамучче. Приходится выставить руки по швам. Лишнее движение сейчас — расстрел. Те же ботинки с тем же стуком ночью от дверного проема пробрались к кровати. В темноте Скарамучча разглядел лакированные концы. Короткий каблук: развернулись и вышли. А он все лежал. Рыжая девчонка трясется рядом, но на нее нельзя даже шикнуть. Нельзя сжать ладонь и сказать успокоиться. Не успеет за миг отвернувшейся головы: Леонид оборачивается опять. Пересчет горничных в холле затянулся. И протянется до заката, если ни одно лицо не дрогнет. Девчонка трясется, но держится. Задирает нос, чтобы слезы вкатились обратно. Скарамучча опускает взгляд в пол: ботинкам шаг до него. Они останавливаются. А ночью дверь захлопнулась. Зажженная свеча оказалась сигналом выкарабкаться. Но времени не нашлось даже отдышаться от редкой пыли: Инесса натягивала одежду на девчонку обратно, словно на манекен. Сиплый шепот вместо застрявшего вопля в горле. И Инесса, снова просящая объяснить, что случилась. Инесса в противоположном ряду, опустившая взгляд в пол. Ничего не боится. Просто не хочет смотреть. Да Скарамучча тоже не хочет. В ладонях она старалась отогреть бледное лицо, позволить ему оттаять. Только тогда Скарамучча вгляделся в застывший на ресницах иней. Запах холода от ее одежды привычно царапнул ноздри. — Сония, — Инесса позвала негромко. Так твердо, что Скарамучча сам едва не откликнулся. — Ты должна объяснить. Леонид сделал — что? Пряди, выбившиеся из худых рыжих кос, выдавали ее побег. Как и растаявший снег на одежде, уже обращенный в редкие капли. Растаял, пока Инесса изображала обеих спящими. — Может, это... — Сония едва могла говорить, но Инесса не давала подсказок. С холодной щеки ее ладонь упала на худое плечо, больно сжав — словно это единственный способ привести напуганного до смерти человека в чувство. Но сработал, — ...не он. Может, мне показалось... Рассказ Сонии оказался оттянутой гильотиной. — И как давно Майя планировала побег? Напрасно растянутой казнью. Что толку рыпаться, если шея легла в полукруглый проем, и доска сверху захлопнулась? Между всхлипами Сония выдавила простое «не знаю». Куда больше дорогая ей Майя была близка с выловленным в Сумеру Сераджем. Что-то из тяжелой работы уровня Майи. Скарамуччу не просвещали. — Значит, они планировали побег вместе? Под равнодушным допросом Инессы оставалось выковыривать из себя сквозь слезы размытые «да», когда жестокие выводы попадали в точку. Сония, прознавшая дату побега, следила за Сераджем и Майей до самого леса. До самого края, близкого к дому. До дула ружья. — И что? Застрелили? Обреченное «я не видела» скинуло косое лезвие, отделило от тела голову. Разве могло быть иначе? Инесса выпустила ее из хватки, а та бросилась реветь в подушку. Оставалось выдавить из надрывающегося голоса признание, что выстрелы гнались за ней следом и не прекращались внутри дома, пока ее не затащили в кровать Инессы. — Может, он не видел, что это я... — Если бы видел — вытащил бы с постели и застрелил на месте. Вспомнилось неуместно белое лицо, низкое и неширокое, как и все сумерские лица, рожденные быть загорелыми. Бесцветные глаза, рожденные быть темными. Густые темные косы, собственным весом прижимающие небольшое тело к земле. О Майе у Скарамуччи не больше двух воспоминаний: неживой взгляд и зарезанная свинья. Он замер на матрасе поодаль Инессы, вглядывался с недоверием в рыжее, всклоченное, всхлипывающее пятно, расползшееся по подушке. Детали не складывались в целое. — Рабы, которые планируют побег, сразу заметны. Как куры, пораженные оспой. Рука Инессы старалась приласкать пятно, заправить выбившиеся пряди. Рыдания прекращались под глажкой, превращаясь в редкие подвывания, попытки перехватить ладонь Инессы и утянуть к себе для другого, полного утешения, способного укутать Сонию в тяжелый плед, трупный мешок. Инесса согласилась обнять ее. Это не мешало объяснять простые для понимания вещи Скарамучче, мотавшему головой. Сам не замечал того. — Леонид мог знать об их плане с самого зарождения. Просто поджидал в нужный день. — Зачем? — Для развлечения, — пожала в плечами. — Пострелять в рабов как в бегущих зайцев. Усилившиеся рыдания выбились из рук Инессы. Сония, глотая слоги в слезах, убеждала, — себя скорее, — что все обошлось. Что ей показалось. Что она лишь напугана. Что господин Леонид промахнулся. Как в темноте между деревьев он мог разобрать невысокую Майю? — А высокого черного Сераджа? — Не время для этого. Он оборвал странный, неуместный сарказм, с которым Инесса отвечала Сонии, на нее смотрела, ее обнимала и гладила. — Значит, заметил и тебя, раз погнался? — Он зашел в каждую комнату, — Инесса ответила ему сразу. — Проверил, кто спит. До своей Сония не успела бы добежать. Будто смотрела его глазами и сама удерживала курок. Скарамучча понял, что поведение каждого обитателя дома известно ей до постыдных подробностей — понял, наконец, с комом в горле. Ничего не смог ей ответить. — В каждую, кроме твоей, — добавила она, не вкладывая в слова ничего значительного. У Леонида глаза неяркие. Что-то есть голубое, пара пятнышек, и пострижен небрежнее. Заметна щетина. Осмотрел каждую горничную с ряда Инессы, добрался до другой стены. У тех за спиной окно — под местным солнцем Скарамучча только и слепнет, надеется, что зажмуренные на миг глаза Леонид не примет за страх. Пусть попробует. Скарамучча — последнее лицо перед дрожащей Сонией. Леонид в него едва носом не тычется. — Можем проверить. Две головы на него уставились. Просто уставились. Единственная реакция. — Проверить, где лежат трупы? — Проверить, лежат ли трупы. Это у Инессы его предложение ничего, кроме усталого вздоха, не вызывало. А Сония подняла дрожащую голову, спрятала непроговоренное «нет». Он обращался к ней, о ней не думая. Унижения, побои, угрозы — набор этому месту такой же нужный, как склад с ведрами, как кабинет счетовода, как конюшня и экипажи. Бытовое дело. Но убийство? Овладеть чужой жизнью настолько, что самому поверить в иллюзию власти? Перепутать человека и вспорхнувшую птицу, выпустить пулю. Может быть, не одну. Не для защиты, не из мести, не из-за дрогнувшей руки, заставляющей жалеть об ошибке, направлять дуло себе в горло. «Как в зайцев». — Неведение всегда хуже. Инесса кутала Сонию в шубу. Теперь у Сонии рот полон крови, если Скарамучча разгадал верно, что она закусила язык. Леонид не объяснялся: приказал стоять смирно; в середине дня в зале выставка: помертвевшие куклы, готовые к расправе на месте. Оттого, видимо, кроме Сонии никто не дрожит. Но Леонид занят лицом Скарамуччи. Скарамучча вторит ему, вворачивая шею на каждый поворот головы, и позволяет себе ухмылку. Встречает пощечину. Теми же пощечинами встречал ночной ветер. Дневной штиль похоронен метелью, и шаг в сугроб по колено — та Снежная, которой пугал его Тевкр. Глотая надутые ветром слезы, делая сквозь усилие вдох, он нашел силы скинуть меховой капюшон. Лес впервые стоял перед ним, не притворяясь скромным озером еловых верхушек в окне. Громадные сосны, сплетенные в непробиваемый забор, превратили поместье в крепость. Скарамучча понял это только теперь, когда задрал кверху голову, лишь бы выловить из колючих крон хотя бы осколок Луны. Темно. Холодно. Душно. Голова кружится от мороза, от осознания, что мир по периметру — ловушка. Как хрупкая Майя собиралась продираться сквозь острые деревья? Они втроем, укатанные до головы в белый кроличий мех, сами не лучше добычи. Как можно бесшумно ступать по хрустящему снегу? Но на мучительном пути до границы с лесом ни выстрела, ни охотничьей тени. По рассказам Сонии, Леонид стрелял именно здесь. — Или... Или нет... — Я не вижу тел, — Инесса заговорила грозно. В каждом шаге по высоким сугробам искала причину уйти. Она держала Сонию за локоть, ведя за собой, словно той необходим был костыль, чтобы не схорониться под снегом. Оно и правда. Сония крепко хваталась за нее в ответ. — Ты здесь? Она окликнула, скрыв волнение, завертев головой. Скарамуччу сносило в сторону ветром в снежный пустой лабиринт. Впервые так холодно. Впервые картинку перед глазами опутала снежная паутина. Обычный иней с ресниц. — Я здесь. Инесса, натянув шубу до носа, дернула за собой Сонию, пробираясь к нему. Здесь территория не чищена, дикая. Снег валится в валенки. — На что ты... — замолчала. «Смотришь?» Ком из шубы и торчащих из-под капюшона рыжих волос снова впился в нее, еле слышно завыв. Под лунным светом просматривалась блестящая дорожка из крови, тянувшаяся в сторону дома. Вбок от него. К знакомому месту с огромным поддоном, на который Майя взваливала свиную тушу. К хлеву. Скарамучча вглядывался в недрогнувшее лицо Инессы, словно ждал, что она остановит его. Но ни звука. Ни жеста. Ни ответного взгляда. Он ничего не сказал тоже. Двинулся вдоль кровавой дорожки, с трудом переставляя ноги в бесконечных сугробах. Сомнений, что Инесса потащит Сонию за ним, не было. Долгий крик возвращает в реальность, в освещенный солнцем зал, в нескончаемую выволочку. Леонид с прицелом стервятника выискивает ночную беглянку. Беглеца. Вьется у Скарамуччи, замершего с отведенной в сторону головой. Словно сломался после пощечины. Ведь все служанки спали ночью. Леонид видел лично. Ему запрещено входить только в одну комнату. Но признание, на которое он рассчитывает, Скарамучча не может выдать. Тем более, когда рядом трясется обезумевшая от страха Сония, до которой никак не дойдет расстрельная очередь. Оглушительный электрический шум. Нескончаемый треск. Механическое жужжание. То, что закладывает уши, слепит привыкшие к темноте глаза. За шагом в хлев яркий свет влетел в лицо солнечным диском, лишая зрения. Вместо поросячьих визгов — незнакомая громкая машина, из-за которой Скарамучча ничего не видел, не слышал. Пока не раздался крик, перебивший надрыв генератора. Тогда получилось открыть глаза. Тогда от лужи крови, растекшейся по грязным доскам и остаткам сена, Скарамучча поднял взгляд вверх. На веревке, привязанной к деревянной балке пол потолком, крепко держался железный крюк, проткнувший шею Майи. — Блять. Рассмотреть тело мешала прибившаяся под бок Сония, в истерике спутавшая Скарамуччу с Инессой. Ее вопль отвлекал. Отвлекали руки, цеплявшиеся за шубу. Отвлекало понимание, что нужно хотя бы зажать ей рот, пока болезненный крик не привлек сюда... Мало ли кого. Валявшийся в стогах сена труп не привлечет точно. По черной коже Скарамучча узнал упомянутого за ночь Сераджа. По пятнам крови на одежде и стенах — попытку побега. Отвернулся. Надо успокаивать Сонию. Хотя бы помочь замолчать. Но тело Майи раскачивалось в паре метров над землей. Кровь все еще капала, перебивая неясный электрический шум. Так казалось из-за одного лишь вида. Не смотреть. Успокаивать Сонию. Скарамучча вцепился ей в руки и наплел что-то, от чего рыдания не прекратились, но стали тише. Силы на крик закончились. Наконец, пришлось просто прижать ее к себе, вдавив лицом в грудь, чтобы остановить порывы развернуться и смотреть. Развернуться и смотреть, смотреть. Будто первый взгляд не оставил среди рыжих волос пару седых. Скарамучча сам старался не поднимать взгляда с лужицы крови, полнившейся новыми каплями. Шум генератора уже не казался громким — звучал вдалеке. Его Скарамучча слышал впервые. Человека, болтающегося на крюке вместо туши животного, видел впервые. Впервые за долгое время испытывал что-то похожее на страх. Не понимал его сам, старался не чувствовать запах, старался забыть про прямое, как стебель, небольшое девичье тело, висевшее над ними. Словно лампа какая-то. Когда глаза осмелели, он заметил недалеко от кровавого пятна срезанные темные косы. Отвернулся. Волосы тоже были в крови. Удерживая в стальных объятиях Сонию, он смог найти и Инессу. Стоявшую близко, но не издавшую за все время ни звука. Задрала голову. Скарамучча понял, что она не отвела взгляд от Майи ни на секунду. — Не смотри, — попытался позвать ее, а голос даже совсем не дрожал. Странно. Хотелось потянуть ее к себе за руку, но те медленно рацеплялись из мертвой хватки. Двигался он с трудом. Сония начала успокаиваться: не хваталась за него в безумии, а закрыла глаза руками, стараясь, может быть, выдавить их. Наверное, девчонка была близка с Маей. А если нет — все равно кошмар. Страшный сон. Был бы способ проснуться. Может, парализовало от страха. Скарамучча подошел к Инессе ближе, пытался снова заговорить. — Больной человек. Он вспоминал ее незамысловатый рассказ про «господина Леонида», про его селекционный эксперимент. Видел итог. Труп Сераджа валялся в углу, слово мешок с удобрением. Здесь Леонид не старался. Но насадить девичью шею на крюк... — Этот побег — предательство. Инесса подала голос. Не испуганный, не дрогнувший на последнем слоге. Не отвела головы, все еще смотревшей вверх. Но лицо оставалось странно задумчивым, словно она перешагивала сквозь что-то. Была с чем-то в непрерывной борьбе. Искала в себе силы говорить то, что говорила. — Предательство? Скарамучча затих. Дал ей шанс оправдаться. Захотел отвернуться от слов. Словно залез по локоть во что-то нестерпимо гадкое. Голова Инессы развернулась к нему механически. Пустые глаза смотрели сквозь его тело, сквозь деревянную стену, сквозь пробившийся через доски ночной воздух, пока она говорила. — Рабы, решившиеся на побег, — предатели. Они не заслуживают другой участи. Единственное, что сбило замершую прямую голову — ладонь Скарамуччи, звонко впечатавшая ей пощечину. — Ты в своем уме?! Впервые при ней перешел на крик. Затряс за опущенные плечи, словно в попытке заставить поднять на него взгляд. Голова Инессы осталась опущенной. — Очнись! — он говорил громко, подавляя разожженную злость. Не хотел верить в то, что слышал. — Это живой человек. Даже с животными не поступают так. Сония отняла от лица руки: наблюдала молча. Закончились всхлипы. Электрический шум генератора вместо тишины, в которой у Инессы не было слышно даже дыхания. Она не двигалась. Не издала ни звука. Скарамучча не двигается тоже, пока Леонид продолжает лупить его по лицу. Три раза ударил, а все не остановится. В его бредовый шепот Скарамучча даже не вслушивается. — Убери руки. Строгий голос по воздуху бьет ножом. У воздуха рана: он полнится красными клубами немедленно. Удушающий газ. Невозможно дышать. Скарамучча постоянно задыхается в этом месте. От ветра и холода. От гнева и страха. От чужого присутствия: вокруг постоянно то один, то второй. Один псих, второй ублюдок. Звериное дыхание Леонида оттащили от него грубой рукой. Скарамучча не рад. Он хотел, чтобы все прекратилось, но не ценой появления господина Чайльда. — Я ясно просил не трогать его. Тень рядом дернулась. Уже не Сония, а совсем другая, незнакомая девочка. Поэтому Скарамучча не может сдержать усмешки. Кажется, Чайльда здесь боятся гораздо больше. — Прошу заметить, что просил вежливо. Его лица не видно, но слышны шаги. Не здесь. Совсем не здесь. Леонид бросает команду разойтись, а Скарамучча все не может поднять головы, хотя прислуга вокруг суетится. Шум разгорается тихо, девчачий шепот перерастает в облегченные вздохи, неуместные восклицания. Даже Сония делась куда-то, прибилась к взволнованной кучке. Скарамучча поднимает взгляд. Конечно. Ни господина Чайльда, ни Леонида уже нет. Инессы нет тоже.

***

Они смеются, но совсем не здесь; раскаты хохота похожи на звон, который можно услышать в воскресенье, взяв Тоню под локоть. Он заглушает путь к церкви, тяжелый отзвук ботинок в глубоком снегу. Вот и она, тоже здесь, тоже — такая же, как остальной хор, наперебой обсуждающий что-то так весело, так беззлобно, что слабо верится, будто в сборе сейчас вся семья. Тевкру кажется, что он провалится в собственный стакан с водой. Его тело размажет по граненым стенкам, утопленное, а звук останется тот же: приглушенный, чуждый, звенящий под потолком. Разговоры мечутся эхом по просторной столовой, голоса едва отличимы. Впрочем, вечно грубые старшие братья заметны всегда. Среди них голос Аякса выкован во что-то медное, не самое яркое, но очевидно блестящее в темноте — в сплетении шуток, восклицаний и просьб, которые заслоняют тарелку, заставляют выронить вилку, тянут голову вверх, как когда стараешься не грохнуться в обморок. Но помутнение быстрое. Тевкр моргает два раза, взглядом впившийся в потолок. Ему кажется, что огромная люстра падает прямо на него. Звон снова. Намеренный и настойчивый. Кто-то стучит ложечкой по хрустальному основанию, разгоняя шум, как гонит тучи какой-нибудь ветер. Когда голоса стихают, Тевкр поднимает голову тоже. Уставшие глаза сразу находят Аякса. Еще днем за ним был отправлен кучер прямо в лабораторию. Неясная просьба вернуться домой как можно скорее, лицо бледное, будто не оправившееся от какого-то ужаса, а щеки и лоб все равно пунцовые от гонки по безлюдной, пустой дороге. Наставник отпустил его снисходительным кивком, развернулся и ушел, даже не попрощавшись. Если очередной кулак, показанный вместо улыбки, очередной приступ равнодушия, намеренный характер которого Тевкр безошибочно рассматривает в стеклянных глазах наставника, но на который все равно ведется, пришлось вытерпеть ради семейного ужина, то... Нет, ничего он не сделает. Не поведет себя правильно, не найдет ни нужных слов, ни спасительных действий — останется наблюдателем на обочине, балансирующим между очевидных, нескрытых манипуляций и каким-то семейным долгом, который будто никто больше и не держит. Аякс говорит что-то еще. Ощутимо громко на этот раз. Тевкр заставляет себя поднять голову, слушать. — Темой этого семейного собрания... Артист. Несчастный актер — или, наоборот, чересчур счастливый с вечно натянутой гримасой? Лицо брата неотличимо от маски ни когда он злится, ни когда он радуется. Простая речь — сцена для выверенных жестов, отрепетированных словно заранее. Из-за этого в них больше эмоций, чем в его глазах, мыслей больше, чем в том, что вылетает из рта, испорченного улыбкой. — ...станет такая простая вещь, как частная собственность. Аяксу идет роль старшего. Старших уважают — старших боятся. Тевкр, как самый младший, с восхищением и признанием должен смотреть на каждого. Все так и было, когда залогом их выживания было простое сплочение. В низком деревянном доме пахло холодом с улицы, спавшим с ботинок снегом и ветром. Но было так тесно, что стены грелись. Нечего есть, но в семейном костре забывалось чувство голода, таяло под горячим дыханием. А потом тяжелая рука Предвестника отворила двери поместья. Может, он был слишком мал, чтобы разглядеть тусклые очаги жестокости, безобразного нрава, отказа от человечности, которые вспыхнули беспощадным огнем, когда Аякс стал кормильцем семьи. От собственных мыслей голова разлетится осколками по столовой. Тевкр слышит треск. Или хрустящий голос брата, раскусывающий пространство. Все молчат, если Аякс говорит. Все на него смотрят. Тевкр не может быть исключением. — Представим, будто я для чего-то, — на свет люстры он глядит через граненое стекло. Его стакан пуст. Но держит так крепко, словно запустит в стену в любой момент, — перебил Тонины куклы. Инадзумский фарфор. Тевкр привычно бросает взгляд на тень у стены, спрятавшую прислугу. Сегодня здесь нет Инессы — но стоит Скарамучча. Правда, за вечер не шевелился. У стола крутится только вторая служанка. — Или зарезал твоего коня, Филипп. — Вместо стакана — рука-указка, короткий взмах в сторону кивнувшего брата. Если смотреть издалека, прищурившись, закрыв уши, то и голос Аякса, и редкие жесты покажутся настолько праздными, насколько нужно обращаться к семье за ужином. Все ложь. Ложь. Одна ложь. Его кисть вывернута неестественно — он пускает сигнальный огонь, помечает угрозу, ломает тело в попытке не слететь с катушек. Тевкру хочется уткнуться в тарелку, чтобы не видеть этого, снять с себя бремя единственного свидетеля. Один он здесь дрожит. — Разве так поступают в цивилизованном обществе? — он удивляется весело, но не смеется. Зато руку прижал к сердцу, словно выворачивает на стол душу. — Давайте уважать границы друг друга! — Ты ради этого развел спектакль? — Леонид отвечает с усмешкой, взмах его руки — подражание тихому бешенству, с которым глядит на него Аякс. — Подвесить на крюк собственную слугу — твое право, но не нужно трогать чужих рабов. Подвесить? На крюк? В отражении стеклянной вазы ломается запястье Тони, тянущееся к приборам. Антон дышит шумно с другого конца стола. Вся тарелка Тевкра, большая и белая, прожгла сквозь скатерть дыру, в которую он падает, падает. Обрывки слов доносятся сквозь гул, заложивший уши. Похожий на неприятный ветер, свистящий у самой ушной раковины, мешающий слышать все остальное. По частям Тевкр восстанавливает события ночи, в которую его не было дома — видит так ярко, будто проткнутая шея, над которой смеется Аякс, торчит из вазы перед ним вместо цветов. Он поднимает голову обратно с трудом, будто из его собственного затылка торчит что-то железное, крюкообразное. Шум развеивается щелчком пальцев. Леонид едва не кричит. — Этот шкет, — он бросает руку в сторону Скарамуччи, лицо которого не видно в тени, — был единственным, кого я не нашел в спальне ночью. — Он смотрит на Аякса с вызовом. — У него было бы сносное алиби, если бы не твой идиотский запрет. Глаза Аякса безразлично подняты кверху. Он спокойно ждет, пока Леонид закончит. Не шевелятся даже руки, нашедшие покой в сцепленном из пальцев замке. — Неважно, есть ли у него алиби. Или нет. Этот взгляд Аякса — последний. Тевкр точно знает: после такого разговор не продолжить. Слушать не станет. Рот сам сошьется. — У тебя нет права и пальцем его касаться. Как и у остальных... — Его взгляд с удовольствием останавливается на помертвевшем лице Тевкра. — ...им не владеющих. Спросите у младшего брата разрешение. Не ради приличия. Секунд тишины не хватает; если кто и хотел — не успел прервать поворот головы, пару слов, уже отстраненных, безучастных к семье, собранной за столом. — Подойди сюда. Тень застывает, странно дергается, но избавляется от цепей, которыми Скарамучча приковал себя к стене на вечер. План остаться незамеченным безнадежен. Зачем же пытался? С другой стороны, выбора все равно не было. Аякс настоял лично, чтобы Скарамучча был на сегодняшнем ужине. У него походка не тяжелая и не легкая, не медленная, не быстрая. Голова опущена в пол не от страха: Тевкр точно знает — он просто прячет глаза. Не угадаешь, что в них отразится. Очередной ли смертельный приговор. На команду «Ближе» он подходит к столу вплотную. Только тогда Аякс успокаивается. — Это простое правило действует для каждого обитателя дома. Не надо. Тевкр ненавидит, когда Аякс улыбается. В глазах темнеет. Что-то в сердце рвется. — Не трогать чужих служанок. Осколок тарелки летит в чью-то щеку, когда голова Скарамуччи бьется об нее, утянутая хваткой за волосы. Милосердно намотаны на кулак, отдернуты назад, чтобы показать всей семье окровавленное лицо, изрезанное керамикой. Нет времени разглядеть. Аякс швыряет тело на пол, роняя за собой стул, поднимаясь медленно, словно даруя надежду выползти из столовой, утирая белыми рукавами кровь со лба, с порезанных щек. Пинок помешает. Скарамучча отлетает в сторону, к взвизгнувшей служанке, замершей от ужаса. Аякс возвращает его, снова хватая за волосы, кидая ближе к столу, к отскочившей от своего места Тоне, спрятавшейся за спиной Антона. Подошва ботинка впечатывается в живот, словно Аякс брезгает трогать его руками. Силы растрачены на болезненные хрипы; дрожащие руки, пытающиеся отвести чужую ногу от себя, не слушаются. Вместо этого ботинок прижимает к полу ладонь, выдавливая из Скарамуччи первый выкрик. Сразу потушенный. Остальные удары в бок и под ребра не выбивают из него ни звука. Со стола рука сметает на него остатки разбитой тарелки, но они не врежутся в те же раны, которыми уже испортили лицо. С переносицы на щеку стекает что-то теплое, неправильно влажное. Пульсирует кожа. Ни одна царапина не уступит другой, не окажется терпимее, ласковей: Аякс впечатал его в стол со всей дури, за волосы повозив лицо по осколкам. Скрамучча не знает, застряли ли. Не чувствует. Он может только перевернуться, чтобы принять удары ноги в спину. Каждый пинок смещает его тело к ножке стола, заставляя упереться в нее ребром ладони, которая прячет лицо. Иначе вдавил бы в раны. Странно. Показное спокойствие не заглушает боль. Он заорет, если останется здесь один. Но Аякс бьет его в присутствии всей семьи. И какой-то служанки. Когда удары станут ритмичными, он остановится. А пока кажется, что спина ломается; от пинка в живот он уже должен был выблевать органы. Болезненный стон, но не всхлип. Кажется, держался достойно. После несильного пинка в затылок успокаивается: слышно, словно отходит. Шаги до смешного мягкие. Аякс отступает от него нежно. У него не заложило уши, Скарамучча все слышит прекрасно. В столовой тихо. Редко хлопает дверь. Зрители постепенно расходятся. Он слышит: — Нет. И торопливые шаги за своей спиной. — Он разберется сегодня сам. И приказ: — Ушел в комнату. И еще один: — Быстро. И пощечину. Он остается наедине с Аяксом и его тяжелым ботинком, развернувшим тело Скарамуччи к себе так же брезгливо, как трупик животного. Но вместо финального плевка Аякс опускается перед ним на корточки. Лицо с неизменной улыбкой. Наверное, с такой же и бил его. — Понимаешь, за что? Скарамучча кивнул бы, даже если бы не понимал. Движение головы едва различимо, пока он продолжает прятать лицо в ковре. Аяксу плевать, злится он или раскаивается. За подбородок он разворачивает Скарамуччу к себе. Намеренно не смотрит в глаза, пока бережно вынимает из кожи крупные осколки.

***

У неба простая структура: светлое ночью, темное днем. Черное отличимо от белого так же, как серебряный ножик от золотой выемки в платье. Плохое не спутать с хорошим. Ты грустишь, когда грустно, и веселишься, когда тебе весело. — Инси. Слабое не похоже на сильное. Разнеженный голос не бывает ни грубым, ни громким. Свечка, с которой она входит в комнату, не прогонит тьму, не ослепит. И смысла в ней нет. Инесса тушит ее пальцами, оставляя подсвечник на тумбочке так бережно, как мать не гладит ребенка. — Как Вы чувствуете себя, молодой господин? — Я думал, ты про меня забыла. В темноте не разглядишь улыбку, поэтому не нужно ее выдавливать. В другой вечер она бы задвинула шторы, но в этот снегопад не прячет луну. Ее далекий огрызок, не уместившийся в оконную раму. Просто силуэт Тевкра, подобравшего под себя ноги, отличим от толстого одеяла. Здесь не спрятаться. Она видит даже его макушку, склоненную в знакомом трауре. — Садись, пожалуйста. Кресло так близко кровати, что она могла бы потрепать его волосы, если бы захотела. — Мне кажется, я слышу какой-то стук снаружи. Там, где окно. Оно могло бы разбиться, но в уважении к тишине — бесшумно. Инесса не знает, куда бы делись осколки, но ясно видит, как снежинки покрывают деревянный пол. И ни разу не тают. Ни одна из них, призванных выткать ковер, от которого леденеют лодыжки, вырывается кашель, приносящий телу такую плавную слабость, словно одно удовольствие. Вот и хорошо. И холодно. И голова на ее руке, вонзившейся в подлокотник кресла, медленно падает. Спать хочется. — Думаете, птица? — Птица не выживет в метели. — До метели еще рано, молодой господин. Но стук ей мерещится тоже. Может, ветер странно бьется к ним в окна. Снег все равно быстрее. От него свет мелькает под веками. — У меня ничего не получается, Инси. Она мотает головой, лишь бы прогнать сон. Возможно, Тевкру не нужен ее ответ. Есть простая обязанность — слушать. Мальчику всегда хватает. В конце концов, у нее скованы руки, в рот вклеен замок: то, что думает, никогда не скажет, даже если Тевкр сильно попросит. А он просит так, что сам стыдится, сам замолкает, сам влезает в наручники, сдирая с ладоней кожу. — Вы говорите о... — Обо всем, — он обрывает любые предположения. Каждое больно слышать. — Я не думаю, что это так. — Из темноты она выискивает нужные слова, на каждое давит мягко, потому что не знает, какое станет для разговора последним. В лицо Тевкра сейчас не вглядеться, он прячет его в ладонях. Не плачет. Перед ней ему не нужно скрывать слезы. — Ваши большие успехи в исследовательском центре Дотторе... — Нет. Его надрывное «нет» совпадает с ударом часовой стрелки. Только сейчас Инесса различает в их разговоре размерные тики часов. — Не говори о нем. Она зашла бы к нему, даже если бы Чайльд не отправил ее заниматься «своими делами», развернув от пути к столовой. День, минувший в оцепенении, бестолковый вечер, разбитый Тевкр. Ей невыносимо смотреть на его красивое лицо, когда оно спрятано в слезах, в холодных ладонях, в том, что для других — улыбка, а для Тевкра — что-то насильное, раздирающее кожу. Ничего стыдного в том, чтобы вжиматься в угол своей кровати, мечтать сжаться до точки. До насекомого, которое смахнут, не заметив; нечаянный удар обрекает на смерть на пыльном полу. Это ей подойдет. У насекомых нет головы; думать не чем; незачем сомневаться, да и не приходится ни в чем. Из-под ночнушки торчат руки, которыми можно обнять колени, но тело, по сути, бесполезное тоже. Только мешает в пространстве, отнимает место, которое может достаться другим. Ничего стыдного в том, чтобы смотреть на дверь. Может, за день не нашлось нужных слов, но теперь... Она срывается с места, когда слышит скрип, и лицо в ссадинах. фартук в грязи. замученная одежда. рука, от нее отгораживающаяся. — Что... — Не трогай. Ладонь, которой он прикрывается, словно щитом, дрожит. От нее — импульс в руку, все тело шаткое, будто свалится — конец на этом. Ничего не останется после глухого удара. Скарамучча раздевается дрожащими руками, обнажая свежие гематомы, и рявкает на попытки к нему приблизиться. — Не трогай, — говорит он еще раз, отвернув голову, — и не оправдывайся. Что случилось? Что делать? Вопросы проглочены — где ответ? Не в пустом взгляде, который ее избегает, не в том, как Скарамучча вжимается в стену, натянув на себя край одеяла, лишь бы спрятать следы на теле. Такие свежие, что почти ясен запах. Это чьи-то ботинки, чьи-то крики, чья-то злость? Или месть, или несчастье, или... Простые вещи отличимы от сложных. Ты не сделаешь то, что не сможешь; то, что сможешь, — пожалуйста. Глупым вопросам полагаются глупые ответы. Ненависть — обоюдная, а любовь — взаимная. Думать долго не нужно. Если хочешь узнать, что случилось, достаточно посмотреть. После слез вместо сна, после измученного тела рядом, похожего на мишень для пыток, пришлось выползти в утро. Кажется, глаза удалось сомкнуть на пару часов. Не более. Это важно, потому что большой сложенный пополам листок с планом дома, который Скарамучча хранил в ее тумбочке, исчез. Перепрятан. Здесь не поплачешь — только устало вздохнешь. Она не для этого туда лезла, а за мазью, которую нужно втереть в синяки. Вряд ли он спал, просто перестал сопротивляться. Закрытые глаза и молчание — не доказательства того, что он спит. — Скара... — зовет на пробу. Не реагирует. Значит, не надо пытаться. Если нельзя оправдываться — значит, она виновата? Инессе не нужно заглядывать в зеркало, чтобы идеально завязать фартук. Если нельзя спрашивать, что случилось — значит, сама знает? Чепец — другой разговор, старается не растрепать волосы. Господин Чайльд с самого начала запретил заплетаться — так и ходит несколько лет. Она оставила его в комнате. Тот, кто сделал с ним это, не будет его выискивать среди остальных служанок. Не в это утро. Это не относится ни к одной рабыне, ни к одному домашнему клерку, ни к одному потемневшему лицу, не выползающему из подвального этажа. Господин Чайльд в первый день объяснил правила. Они были ясны. Сегодня их не ругали — они смеются. Бледные лица румянее, чем в остальных домах, на торговых улицах, в рабочих городских местах. Инесса встречает их в возне с постельным бельем, в большой комнате, заменившей прачечную, в запахе мыла и пушистой пены, клубящейся в глубоких тазах, ведрах. Протянутые вдоль стен бельевые веревки. Тевкр при ней может плакать, а Антон не заплачет при живой душе. У Господина Чайльда вырезаны слезные железы, Леонид и Филипп скупы на эмоции, менять лицо не умеют. Анна и Тоня плачут, когда захотят, хотя без особого удовольствия. С прошлой ночи лицо у Сонии светлее, волосы не растрепаны в косах. Она улыбается и Инессе, и остальным девушкам, но Инессе — ярче. Они все читаются по щелчку пальцев. Эти вот улыбаются, как только приходится, эти — вообще не умеют, Чайльд смеется всегда, Тевкр всегда грустит, Тоня просто улыбчивая, Анна просто грустная, Антон псих эти просто грубые, эти грубят при условиях, из этих ни слова не вытянешь, эти глупые, эти пустые, эти на «одно» ответят «второе» и повторят по кругу, эти споткнутся, если видят подножку, эти редко бывают дома, а эти — часто, эти рады, эти — не рады, этим на завтрак стекла в кашу, этим — стакан молока, этот прогонит, этот оставит, этот ударит, эта — будет побита, эта заслужила (по его мнению), эта — не заслужила (по мнению другого), эту жалеть, эту гнать, в эту стрелять, эту — подвесить, эту — спрятать, перед этой — упасть, этой — наврать, перед этой — не улыбаться, этой — только улыбаться, этому — страх, этому — власть, этот во столько-то идет мыться, этот — во столько-то, эта тварь, эта идиотка, эта дура, это животное, это низкий и подлый поступок, это не достойно прощения, это его лицо, его пытка, его предложение, его насмешка, его угощение, его сострадание, его доказательство; все просто. Инессе известны повадки каждого обитателя дома. Иначе не продержалась бы здесь так долго. Поместье с его длинными коридорами, широкими лестницами, просторными спальнями — большая коробка, полная поломанных пазлов. Склеить их по кусочкам иным не хватает усидчивости, другим — терпения, третьим — старания. Желания у Инессы тоже не было, но справилась она единственная. Весь дом — механизм, громкий скрежет, в котором перемешаны крики, срывы, редкая радость. Как выявить поломку, если не знаешь движение каждой шестеренки, ее края, ее причины выпасть из строя? Ей ничего не объясняли. Она сама догадалась, за какой стук в дверь побьют, за какой — погладят. Откроет рот — хозяин, слуга, приезжий... Неважно. Она знает заранее. Могла догадаться сразу. — Сония. Она зовет к себе девочку, у которой рукава закатаны, руки мокрые, из кос выбились редкие пряди. Молодец, что старается. Разница в росте у них самая маленькая, но Инесса наклоняется над ней, как над младшей сестрой, и ласково спрашивает: — Ты говорила Господину Чайльду, что Скарамучча ударил меня? Тогда, в ту ночь. В хлеву. Отпечаток болезненной скорби пропадает с лица Сонии, потому что сама хочет забыть. Она только хмурится на мгновение, чтобы сказать тут же твердым, уверенным голосом: — Конечно. У нее загораются глаза. — Он повел себя отвратительно. Как он мог... Она говорит что-то еще, но больше нет нужды слушать. Как и в любом механизме, детали этого захлопываются в круг, повторяют свои движения, передают силу от одного к другому. Простая лестница, игра, из которой не выбраться, не уйти не запачканным чужым словом, взмахом руки, убедительным взглядом. Как и в любой системе, здесь целое образуется из частей — чтобы совпасть, им следует быть похожими друг на друга. Хотя бы немного. Хочется много чего сказать. Хочется поступить по-другому. Хочется чего угодно, но не этого. Сония ей улыбается. Улыбка Инессы пропадает в ответ. Тело Сонии, откинутое пощечиной, переворачивает таз с бельем. Девушки оглядываются на мыльную воду.