Башня из слоновой кости

Не больно. Голова над холодным тазом, покрытым водяной рябью. Круги от капель. Их бьют, как стекло, уже мокрым лбом. Голова в холодном тазе по шею. Миг, на который ее вытаскивают силком за загривок, уходит на тревожный взгляд вбок. А там ничего нет. А сколько сможет так продержаться? — Не попросишь меня остановиться?

***

Глаза закрываются.

***

Он ничего не сможет сделать против него. Думает, вглядываясь в барабан револьвера, похожий на цветок. Лепестки вместо отверстий для пуль. Тевкр прячет его в ящик стола, за стопку книг у самой стенки. Что скрывал Антон, передавая младшему брату в подарок оружие, за это время так и не стало понятно. Издевку? Нет, это манера Аякса: невысказанная рекомендация застрелиться. Средство защиты? Зачем? За пару минут до того, как прокрутить пустой барабан, Тевкр навел дуло на невидимое лицо. Из него даже охотник паршивый, он никогда не выбирается с братьями стрелять в кабанов, иначе бы только мешался. И по лицу Аякса промахнется тоже, даже если палец дотянется до курка. Он не думает об убийстве. Но ни разница в росте в целую голову, ни разница в силе, объяснение у которой самое примитивное, не позволят ему нанести удар. А хочется? Хочется. Хотелось ли раньше? Как минимум, он не думал об этом так часто. Не было причин искать что-то, что позволит ему самому на секунду сжать Аякса в безжалостной руке, повертеть и размазать по первой ровной поверхности. Не то чтобы он собирался отстаивать какие-то там права рабов. Просто смотрел на вещи под другим углом. Все, что принадлежит Тевкру, почему-то принадлежит и Аяксу — так Аякс думал, бесконечно вторгаясь в его пространство, отбирая игрушки, видимо, в попытках вырастить настоящего мужчину, ломая веру в себя и в других, словно ненужный фарфор. Тевкру хватило бы осколков. Их тоже нигде не было. Щелчок на пробу и опущенная рука. Всего-то. Мясо он ест с удовольствием (ел, когда был аппетит. Много лет назад), но на труп животного не посмотрит. Если завалить тушу можно быстро и не очень болезненно, то зачем превращать убийство в пытку? Живодерское шоу. Аякс устраивает со Скарамуччей что-то подобное. Тевкр не знает, как его остановить. А остановить хочется; как минимум, выходки вроде избиений с переломами и шрамами портят всю работу, которую Тевкр проделал до этого. Ее эффект был и так минимальным. Теперь уйдет в отрицание. Это особенно преданных рабов можно колотить и лишать частей тела: они слова против не скажут. Как минимум, выдержки у них куда больше, чем у любого человека, которому приходится терпеть удары и плети. Не физической; они статично способны думать, что заслуживают любого обращения, каким их награждает хозяин. И думают правильно. Но вернее сказать, что судорожно ищут объяснение любой мелочи, которая с ними творится. Новый подарок — в чем-то отличились, стоит запомнить в чем именно; несколько жестоких шлепков — что-то было явно не так, нельзя допускать прежних ошибок. Как собаки. Рабу не следует быть слишком темпераментным. С другой стороны, при высокой покорности темперамент ценится больше всего. Как что-то неуловимое, особенно важное. Если бы Скарамучча сохранил каждую из своих черт характера, но был бы покладистее. Хотя бы немного. Всего на один поклон. У Тевкра в столе не только револьвер, лишенный пуль: их он спрятал в другом месте. Не только книжки, которые из года в год становятся скучнее (Тевкру кажется, что проблема в нем). «Тебя никто не просил раздавать обещания, которые ты не в силах выполнить. В следующий раз приходишь с результатами. Не ”любыми”. У работы есть четкие критерии, Тевкр. — Д.» Его передергивает. Аякс портит всё. На всех уровнях. С другой стороны, не только Аякс виноват в том, что наставник не напишет ему всепрощающее письмо и не войдет в положение. Тевкр сам обещал привести ему раба на оценку. Срок, в который было необходимо сделать это, истек. И продолжит истекать дальше, далеко за месяц, пока в руке Скарамуччи сращивается кость. Но это не значит, что можно было ограничиться короткой отпиской. Разрывать конверты — это по-детски. Но хочется избавить себя от его присутствия. Будто никакого ответа не приходило вовсе.

***

Голова опускается в воду на выдохе: толчком, с силой. Нескольких секунд достаточно, чтобы захлебнуться через открытый рот. Повезло, что за волосы оттянули обратно тут же. Он все равно отхаркивает ее из дыхательных путей, стараясь дышать хоть чем-то; неважно, ртом или носом. Чтобы саднящая цепь не сжимала горло. Утопление понарошку. Наставник сказал, что его жизни ничего не грозит. Последним рывком он откинул его на кафель. Со слипшихся мокрых волос стекает целая лужа: на тот самый кусок пола, в котором Тевкр ищет опору. Он хочет подняться.

***

Листок бумаги, который оказался под пальцами, мнется в комок, чтоб улететь в стену. Даже порвать не может. Без треска бумаги, без того, что займет руки надолго, не позволит им прижиматься ко рту в попытке сдержать рвотный позыв. Этим и провоцируя. Он неуклюже скатывается с кресла: тело этого не осознает. Не осознает, что оно уже на полу, впивается коленками в жесткий ковер. Удары сердца мешают слышать. Все смешалось перед глазами.

***

Он выплевывает остатки воды в руку, заползшую ему в рот большим пальцем. От давления на язык тошнит. На самое основание. Шершавая кожа перчаток похожа на медицинский прибор, который стараются протолкнуть ему в горло. — Не попросишь меня остановиться? Он не может ответить, пока ладонь, проглоченная наполовину, затыкает его. А мычание, которым удается ответить, Дотторе трактует по-своему.

***

Единственное, что стекает по нёбу сквозь захлебывающийся кашель — противная в своей вязкости струя слюны, которую приходится сплюнуть на ковер сквозь гортанный рык. Что-то лезет наружу, но его желудок пуст; пуст, а старается что-то отвергнуть, пока Тевкр вжимается лбом в ковер, переводя дыхание в свистящие крики, стараясь заставить грудную клетку хоть немного раскрыться. Пока не задохнулся. Совсем плохо. Все, что он помнит, делает ему плохо. Все это наяву и происходит с ним прямо сейчас. Иначе он не объяснит, почему воздух пропадает из комнаты.

***

Его швыряют на стальной стол как кусок мяса на разделочную доску. Без угроз и прелюдий. Наставник сжимает его горло, сдавливая шею в капкане из сильных ладоней, словно мечтает сделать лицо Тевкра таким же синим, как свет слабых ламп в лаборатории. Он останавливается только после первой судороги, когда слюна подобием пены скапливается в уголках разомкнутых, как у рыбы, губ. Тевкр хочет вдохнуть. Это больно. Но горло, сокращаясь без его воли, жадно заглатывает остатки воздуха, оставленные между ним и наставником, склонившимся над его лицом. Их всё меньше. Замученный, он не может ответить на поцелуй, но может прикрыть глаза.

***

Он не сразу разбирает шаги и взволнованное, но привычное «Господин Тевкр», словно немедленный ответ на мольбу о помощи. Тевкр видит Инессу лишь тогда, когда дыхание, успокоенное ее рукой, прижавшейся к его груди, замедляется — становится нормальным. Подконтрольным. Не застилающим глаза непроглядной дымкой и не сковывающим ни тело полностью, ни отдельные конечности. Его лоб прижат не к ковру, а к плечу Инессы, сидящей рядом. Дышит ей в фартук. Отрывисто, но терпимо. А было страшно до ужаса. Давно не приходит. Занята чем-то; Тевкр одновременно и понимает, и понимать не хочет. На его глазах мелькает так же редко, как и всегда, но будто ее самой стало меньше, чем всегда было. Частью не здесь. Тевкр надеется, что только частью. Но только ей есть до него дело, иначе он бы не запомнил ее имя сразу. Вот так просто. Имя — главная мера ценности, как всегда казалось ему. — Инси... И сразу в кашель. Она только хлопает по спине, объясняя, что не надо ничего говорить. Можно молчать. Или вовсе нужно, пока ритм его сердца не станет похож на человеческий хоть немного. — Расскажете, что случилось? Он прижимается к ней в спасительных объятиях: ни на что не похоже. Игрушек, которые можно обнять, не было; матери не было; никого случайного, кто так же похлопал бы по спине. — Нет. И она не будет расспрашивать. Не будет прикрывать любопытство беспокойством. Зато будет сидеть рядом, пока не прогонят или не выдернут за волосы. Но последнее не позволяет себе даже Аякс, оставляя, наверное, ее для Тевкра как единственный источник утешения. Единственное, что работает. — А... — Вопрос обрывается, когда он кашляет в сторону. А это все еще больно. И глотать больно. И дышать больно. И есть больно. Поэтому не ест. — А ты..? — Что я? — Инесса отстраняет его лишь для того, чтобы взглянуть в лицо. Ей не всегда понятно, о чем идет речь, когда Тевкр открывает рот. Он знает об этом. Удушье не было первым, и боль в горле всего лишь заметна; давно привычна. Наверное, он должен был уже умереть от внутренних повреждений, видных только под кожей. Но «Доктор» на то и доктор. Череда экспериментов показала, что некоторые вещи можно оставлять без следов. — А ты в порядке? — Спрашивать неловко, но никуда не деться, раз начал. — Мне рассказали, что Скарамучча ударил тебя. Его голос не стал тверже. Запнулся несколько раз, проговорив вопрос по слогам. А лицо под чепцом всегда сердобольное, когда обращено к нему. Иногда чересчур занято своими мыслями, но это можно простить. Не всем, но ей можно; даже когда кажется, что про него забыла. Всегда возвращается. — Ударил, — соглашается Инесса спокойно, разглядывая лицо Тевкра, ловко умещенное в ее руке. Словно осматривает ребенка. — Конечно, в порядке. Она всегда говорит, что их лица — лучшие лица Снежной. Их — это Тевкра и любой из его сестер, любого из братьев. Вряд ли лесть: говорит об этом негромко, а вскользь, рассуждая о чем-то другом. Тевкр пытался примерить на нее маску расчетливости, разглядеть между слов прагматичные комплименты — не смог. Все, что было когда-то сказано Инессой, не похоже на подхалимство, за которое в порыве гнева рабов могли выгнать из дома. Здесь ценят силу, а не слова. А похвала от прислуги ничего не стоит. Видит что-то еще? — И ты... — он не может закончить фразу. Ему кажется, она должна злиться сама. От воспоминаний, от ощущений, от факта того, что кто-то — вовсе мужчина — посмел ударить ее. Не хозяин. Кто-то, кто ниже ее по статусу. — Я не вижу в этом ничего страшного. Она избавляет его от попыток подбирать слова, неловко проговаривать их, ждать, что его поймут с полуслова. Ненавязчиво треплет рыжие волосы, готовит к чему-то. Может, к самой очевидной вещи в мире. — Он все сделал правильно. — Прерывает мелькнувшее в чужих глазах возмущение: — Господин Тевкр, если бы мне нужно было привести вас в себя, я бы ударила вас тоже. Тем более, если бы над вами качался труп.

***

— Верни руку мне на шею. ... — Только слабее. ... — Не так сильно. Растерявшись, Скарамучча сжимает его горло рефлекторно. Под рукой оно мягче тряпки. Тевкр не выглядел испуганным и до этого. Скарамучча верит, что этот слабый стон был болезненным. Ничего больше. Но все равно отдергивает руку, позволяя телу, прижатому спиной к дверце шкафа, скатиться на пол. Скарамучче его не жалко. Слюна, готовая для плевка, ждет, когда Тевкр возмутится снова, будет выглядеть более жалобно, чем каждый день, когда его можно увидеть. Но Скарамучче приходится сесть на корточки. — Ты чего, мелкий? В тысячный раз лицо спрятано от него. Без особой нежности он трясет чужое плечо, разворачивая Тевкра к себе. — Тебе будто понравилось. Он говорит с усмешкой, но в него не летит ни яростный взгляд, ни едкая обида. Тевкр смотрит в угол безжизненно, не реагируя. Не соглашаясь. Не говоря обратного. Вряд ли это стоило обсуждать теперь. Он дергается непроизвольно, даже если рука, которая тянется к нему, видна сразу. Инесса не скрывает, что хочется коснуться его плеча — Скарамучча дергается так, словно его вот-вот обольют кипятком. Воспоминание ясное, всплывающее устойчивой картинкой, которую не разбить, от которой не отвернуться: в последний раз он вел себя так... Давно. Не здесь. Перед собой не стыдно и не противно, себя не жалко. А что-то все равно не так. Эта реакция была с ним с детства: быть готовым к побегу, лишь бы не дать до себя дотронуться. Не то, что хочется пронести через всю жизнь. Но будет лучше, если Инесса просто ляжет рядом. — О чем ты думаешь? Зато сам он может ее касаться. Рукой, которая не замурована в гипс. Убрать с лица волосы, чтобы напомнить самому себе, что Инесса — это все еще Инесса, а не призрак прошлого, говорящий чужим голосом. — Ни о чем. Я спать. — Это грубость в приличном обществе. — А в нашем — отстаивание своих прав. Все равно без особых последствий ей удается забраться под одеяло и прижаться к нему со спины. Так, чтобы он не чувствовал себя схваченным в смертельные тиски, из которых любой ценой стоит вырваться. Для возможности чувствовать себя человеком приходится жертвовать сном, коротким отрезком в ночное время, в который можно говорить все, что думаешь, делать все, что хочется. Даже если хочется просто лежать, не отличаясь ничем ни от мешка, ни от камня. — Какие права тебе нужно отстаивать передо мной? Он не может ответить, потому что пытается не смеяться, пока девичья рука беззлобно щекочет его под одеждой. Может, все не так ужасно, как казалось всего сутки назад. Ни двойное убийство, ни жестокое избиение не заставили его забыть про план побега. Про начерченную на скорую руку схему дома, которая с каждым днем продолжает обрастать деталями, гипотетическими выходами, труднодоступными комнатами, списком вещей, которые должны помочь выжить. План не забыт, но откладывается. Не на недели — совсем на другие сроки. Его жизнь не может оборваться в доме садистов (и мазохистов?) от случайной вспышки гнева кого-нибудь, с кем он даже ни разу не говорил. Слишком многое было вытерплено прежде, чтобы сейчас он мог покончить с собой так бездарно. Иногда эта стена кажется непробиваемой. Его побег прервет снег: куда более безжалостный и опасный, чем условный господин Чайльд с его ублюдочным смехом. С обоими невозможно договориться. Но Аякс — все еще человек, против которого нужно лишь подобрать оружие. А что делать с метелью, которую не предскажешь по небу? Исход, в котором не остается ни одного выжившего, его не устраивает тоже. Он не за праведную месть, а за спасение своей жизни. От которой и так почти ничего не осталось. Он радуется примитивным вещам, как собака: возможности поесть, возможности поспать, возможности поболтать тридцать минут из двадцати четырех часов. — Если бы ты решила убить Аякса, как бы ты это сделала? Ненужное молчание в тридцати минутах. Тело позади отпадает, как кожица, и просто валится на кровать. Скарамучча разворачивается к ней изо всех сил, которые позволяет гипс. — Не надо никого убивать. — Хочешь сказать, он не убил ни одной служанки за все время, которое ты провела здесь? В темноте сложно понять, почему Инесса хмурится: от собственных мыслей или от его слов. Хмурится неуверенно, словно сомневается в том, что стоит кого-то убить, и в том, что кого-то стоит не убивать. — Это не значит, что нужно опускаться до их уровня. — Следование заповедям еще никого не приводило к справедливости, — он говорит, хмыкая, укладываясь головой на ее плечо. — А ты говоришь заученными фразами. — Может быть. — Хоть ее голос и спокоен, но он все равно здесь: не блуждает на периферии сознания, пытаясь свыкнуться с новыми правилами, новыми взглядами, которые расходятся с ее прежней жизнью. Наверное, она просто считает, что убивать никого не стоит. — Но что тебе это даст? Здесь все еще есть господин Филипп и господин Леонид. Госпожа Анна и Антонина. Антон. Господин Тевкр, в конце концов. От длинного ряда хочется закатить глаза: при желании расправиться можно с каждым. При особо тяжелых случаях — вовсе нужно. Но что-то не так. — Тебе не кажется странным поведение Тевкра? Скарамучча внимательно слушает ритм ее сердца. Не сбился. Дыхание такое же ровное. — Иногда. Что ты имеешь в виду? Он не уверен, что стоит пересказывать момент вспышки его гнева, обернувшийся... Скарамучча до сих пор не понял, что это было. Что за реакция. Какие у нее будут последствия. Может, Инесса могла бы рассказать ему больше, если бы он нашел правильные слова. Отличные от «Он выглядел странно, когда я его душил». — Он хороший мальчик, Скара. Получше остальных. — Как же. Скарамучча может назвать чуть менее ста причин, почему Тевкр не «получше» — иногда вовсе хуже. Нет смысла вспоминать стояние на горохе. Простого «я твой хозяин» достаточно, чтобы занести его в список мерзости. — Он был так воспитан и не знает другого. — Я, может быть, тоже был так воспитан. Или еще как-то. Что дальше? — Не все такие, как ты. — Она чешет его по волосам, но бережно. Не как собачку, а как что-то нуждающееся в чуть более явной ласке. — Не такие сильные и волевые. Не такие своенравные, если хочешь. Он только хмыкает в ответ снова. — Вернемся к противоядию от Аякса. Может, и стоило бы вернуться. Инесса неуверенно косится на входную дверь. — Входи. Кабинет Предвестника не выглядит дружелюбно. Не положено. Не из-за фантазии, дорисовывающей въевшиеся следы крови на косяках книжных шкафов. Не из-за тишины, сохраненной обломками часов на ковре: никто из прислуги не осмелился их убрать после последнего показного выговора. Выговор никогда не значит слова. Одни крики и действия. У стены она не мнется — вся как вкопанная, лицо не белое. Добровольно отринувшее любые эмоции, одинаково готовое смотреть и пугаться, соглашаться и выслушивать. При треске камина его все равно не разглядеть: свет закрыт спиной господина Чайльда, не поднявшегося из-за стола. — В чем дело? Ты можешь сесть. Вместо того, чтобы махнуть на кресло перед собой, он плещет что-то в рюмку. Блеск от огня делает янтарный цвет ярче. — Спасибо. Не стоит. Под вопросительным взглядом и замершей над рюмкой рукой — та тоже внимательно наблюдает — ей все равно приходится пройти в глубину комнаты и сесть в кресло, направленное на стол. Господин Чайльд может видеть ее глаза. А она — его. Не блестящие даже под огненным отсветом. — Поговорим? — Мы можем обсудить то, что вам нужно, господин Чайльд. Наваждение, связавшее тело, пропадает; голоса становятся четче. Даже собственный слышит не как гул, не как бессвязный рой насекомых, который лишь по догадкам распадается до отдельных слов. И стук рюмки господина Чайльда о стол стал яснее. Как звон колокольчика, призывающий вернуться в строй. — Никаких обсуждений. Просто дружеская беседа. — Он мог бы осушить и бутылку, не оттягивая момент. Но Инесса никогда не видела, чтобы он пил с остервенением. В доме есть, с кем сравнить. И все равно не понимает, для чего ему алкоголь. Такой же мучительно веселый — если можно назвать насмешку над страданиями весельем, — как и всегда. Ему не нужно себя подбадривать, чтобы смеяться. Никаких дружеских бесед между ними быть не может. — Сколько смелости нужно, чтобы ударить слугу? С кулак? В какой-то момент ей будет позволено опустить взгляд в пол. Инесса хочет, чтобы эта минута настала как можно скорее. Но Господин Чайльд не встает из-за стола и не сводит с нее пытливых глаз. Кажется, настала ее очередь говорить. Но сказать нечего. — Нисколько, если привыкнуть. Гораздо больше, если делаешь это впервые. Она роняет голову под скрежет кресла о деревянный пол. Если правильно слышит, Чайльд только встал. Осталось, надев маску стервятника, обойти ее кресло. А дальше — не знает сама. — Теперь ты тоже у нас бьешь служанок? Можно даже закрыть глаза. — Что настолько плохого сделала Сония? Ее тень пропадает в тени господина Чайльда — проглочена одним шагом. Тот и сам перед ней. Чего ждет — непонятно. Ей ни слова не вставить. Ни один из его вопросов не требует от нее ответа. — Не знал, что зубки могут прорезаться даже после стольких лет. Большое открытие для меня. Кажется, его лицо совсем близко. Где-то над ней. Всматривается или наоборот, глядит в потолок, замышляя что-то — уже бесполезно пытаться понять. Слишком поздно. — Говори, если что-то не так. Не стоит решать проблемы самой. Я со всем разберусь. До того, как рука коснется ее головы, она быстро поднимается с кресла. — Я могу идти? Слова вырываются сами, нет времени осознать их неправильность или опасность. Настолько, насколько господину Чайльду не нужны ее ответы, ей не нужно его разрешение — она добирается до двери сама, крепко хватаясь за ручку. Достаточно одного нажатия. Из вежливости она ждет последних слов. В скрещенных руках нет угрозы — только усталость. Если бы он собирался оставить ее в кресле, то сделал бы это тут же. Но он устало закатывает глаза. Почти по-детски, только на это в ответ не позлишься. Вздрогнешь. — Теперь тоже меня боишься? И что ей ответить? Кивнуть? «Конечно»? Инесса устала от требований, которые не могут быть сказаны прямо. — Проверь его, когда закончишь с делами. Это говорит не Чайльд — спина Чайльда. Инесса выходит из комнаты ровно в тот момент, когда он возвращается за стол.

***

Дом такой же, как и всегда. Величественный на холодном отшибе, закрытый от посторонних, как Снежная — от всего мира. Расшатывается от движения пальцем, как игрушка, из которой вот-вот выпадут болты? Вряд ли. Скорее — совсем нет. Привык к катастрофам, ко всему, что разрушает других до основания. Каркас из костей самый крепкий. Одни винтики можно сменить другими. Он может замедлиться, как механизм, которому нужна смазка, но все равно вернется в движение. В быстрое и разрушительное, которое ему одному и свойственно. А до этого, пусть медленно, пусть через скрежет поломок, все равно не остановится ни на миг. Работа прислуги длится с утра до вечера. Кухарки, горничные, счетоводы. Менее и более важные должности, но так же вынужденные склоняться и молчать по приказу, если хотят сохранить работу. Или жизнь. Зависит от положения. Но прислуга из найма лучше рабов ненамного — рабы и дешевле, и покладистее при верном воспитании. А самим им, одинаково одетым и выполняющим одинаковые обязанности, уже должно быть все равно, кто они и откуда. Церемониться не будут ни с кем. Заводить дружбу не стоит, лица все равно примелькаются. Просто некоторые запомнишь лучше. Несколько дней Инесса не видит среди горничных Сонию. Другие девушки не могут ответить ничего и на самые аккуратные вопросы. Не потому что не хотят — просто не знают. Обратили внимание тоже, просто ничего не сказали вслух. Инесса бы не сказала тоже. Раньше. Сония, как и множество девушек ее возраста — ненамного младше, если честно, — доверяли Инессе больше, чем себе, и спасения искали у ее ноги. На самом разумном месте. Среди прочих одна Сония связала себя с ней чередой самых странных событий. Совсем недавних, но разрушивших и создавших больше, чем что-либо еще. Предположения Инессы касательно дома всегда оказываются верны. Ни раза, в который ошиблась. Если такой и был — не имел последствий. А последствия здесь имеет каждое слово. Комната, которую Сония делила с некоторыми другими девушками, пустовала на ее половине. Заправленная без постельного белья кровать. Пустой шкаф. Вещей в нем никогда не было много, но теперь — ни расчески, ни бантиков. Она не могла уехать. Первый вопрос, который Инесса хотела задать господину Чайльду, повис в воздухе. Есть взгляды, которые говорят больше слов. И такие же острые улыбки. Это могло быть что угодно. Это было что угодно. Это то, о чем не принято спрашивать. Это то, на что не узнаешь ответ. — Все в порядке. Это не правда. Это не может быть правдой. Можно молиться Царице о лучшем исходе, но молитвы за рабов не долетают до неба. Никто за них не берется. — Все в порядке, слышишь? Исход всегда только один. Не тот, который приятно узнать. Комок в углу давится надрывистым плачем, не отнимая от рук головы. Скарамучча часто не знает, что лучше сказать и как себя лучше вести, но почти всегда находит хоть остатки слов, хоть обломки поддержки. Сейчас не может. Ничего не работает. — Не в порядке, — выдавлено сквозь плач. Она не отнимает руки от коленей, продолжая тихо в них выть. Это простая продажа. Быстрая. Потому — самая отвратительная. — Ты не понимаешь, что это значит. — Ей удается говорить сквозь слезы, бесконечно вытирая опухшие глаза. Лицо лишь блестит от влаги. С каждым словом голос грозится сорваться на рыдания. — Домашних рабов не ждет ничего хорошего, если от них избавляются так быстро. Как они выражаются, это «плохой товар». Ему приходится ждать, пока она выплачется. Не может рассказать все на выдохе, не сдержав беспорядочных слез. — Задешево рабов покупают только те, кто быстро от них избавляется. Ты сам понимаешь, почему. Скарамучча уверен, что картины, всплывающие в его голове — воплощение ужаса куда меньшее, чем то, которое не может проговорить Инесса. — Или их продают на рынок. В публичные дома. Просто выкидывают. Даже осматривая остатки несправедливого гнева на лице Скарамуччи, его сломанную, но не смертельно, руку, она уверена: это не то «око за око», которое было необходимо. В этом не было никакой нужды. И никакого желания господина Чайльда проучить саму Сонию. Ему не за что. Взмах шахматной фигурой, а куда — его совсем не волнует. Случайно снес половину поля. Как ей нужно было ответить, чтобы этого не произошло? Как нужно было поступить? Удержать пощечину при себе? Сделать это не на глазах у других? Кто и на что нажаловался? Опять. Опять. Опять. — Она совсем маленькая. Скарамучча не чувствует той же жалости, того же сострадания, от которого трясет Инессу, но все видит. Со стороны и холодным взглядом, но смысл всего сказанного, как ни отворачивайся, залезает под кожу. Аякс избавился от девчонки, потому что... Потому что Инесса. Что-то с Инессой. Что — едва понимает она сама. Додумывает. Обвиняет и трясется, от новой мысли плача громче, закрывая руками уши от своих же рыданий. Тевкр пугал его участью перепроданных рабов. Скарамучча не вел и бровью. Не осознавал. — С ней может быть что угодно. Никто не расскажет. — Но ведь ей может и повезти с новым... — он не может сказать ни «хозяином», ни «господином». — Ты сам в это веришь? — Раскрасневшееся лицо с горечью выплевывает слова. — Посмотри вокруг. Ты сам веришь, что где-то может быть лучше? Он смотрит на свои руки, представляя, что пальцы отрублены. Не все. Всего три. А потеря все равно значительная. По каким правилам живет этот дом? Пришивает пальцы обратно? — Ты не виновата. Инесса не отвечает.