Немёртвая

      Тень колыхнулась, задрожала, точно живая – из её плотного одеяния выступила фигура; Дидима тряхнула локонами, оправила платье и скользнула взглядом по комнате, дышащей почти кричащей роскошью и не переступавшей, при этом, черты пошлости. Склонила голову – не слишком почтительно, но достаточно, чтобы не проявить дерзости; отметила, как изменилась атмосфера – воздух зазвенел от напряжения, заискрился настороженностью. Будь в покоях собраны звери – они бы скалились и прижимали уши, топорща на загривке шерсть. Но бессмертные прекрасно маскировали свои чувства. Внешне.       Сладко.       – Прости за столь поздний визит, Аро. Сульпиция, – холодная улыбка Дидимы получила такой же холодный ответ. Сульпиция повернула голову в сторону, демонстрируя изящный, словно чеканный профиль; уголки её губ остались чуть приподняты – угроза, неприятие. Она не собиралась надевать маску светской вежливости. Ненависть, обида и боль – Дидима слизывала коктейль чужих чувств и едва не жмурилась от удовольствия. – Новые человеческие сказки? Есть что-нибудь интересное?       – Не знал, что ты так умеешь, сестра, или же меня недостаточно хорошо охраняют?              Рука девушки замерла над хрупким клочком пергамента. «Сестра». Дидима выпрямилась, глядя в глаза брата – он улыбался, словно был рад её видеть, но она, столь чувствительная к малейшему изменению чужих эмоций, знала правду. От этого лицо её осветилось радостью. Отнюдь не притворной. Девушка ощутила глубочайшее чувство удовлетворения.       Ему больно. Не так, как Маркусу, но ей от этого ничуть не хуже.       – Достаточно, но для меня не существует закрытых дверей. Я свободна так, как не свободно ни одно живое существо – разве не чудесно? Это больно, неудобно и отнимает много сил, но... – Она подняла самыми кончиками пальцев старый, готовый вот-вот рассыпаться листок. – Проклятый пасквиль. Сожги его.       – Ты читала?       – Видела, когда искала ответы и пыталась понять себя. Более того – я убила того, кто написал это, ибо он безбожно лгал. У меня тогда не было даже имени, но стало так... обидно? – брови сошлись над переносицей. – Воскрешённый, – тон её изменился, подражая менторскому, – тварь мерзопакостная, порождение тьмы, дух мщения, разносящий мор и болезни, питаемый лишь ненавистью и страданиями, осклизлый, словно труп и соответственно пахнущий. Большего там не написано. Разве я плохо выгляжу? – в её голосе звучало ущемлённое тщеславие, присущие лишь женщинам. Чёрные, как смоль, ресницы затрепетали. – А вот этот, с позволения сказать, труд полоумного священника и вовсе не стоит внимания. Разве смертные могут знать о нашем мире больше бессмертных?       – Смертные иногда прозорливее бессмертных, – лениво растягивая слова, произнесла Сульпиция. – Кельты, а позже и их потомки, считали возможным существование подобных тебе, тогда как мы всегда видели смерть абсолютной. Не только месть, но и невозможность отпустить и оплакать. Ты, должно быть, воплощение желаний Маркуса, – уголок её губ дрогнул в кривой усмешке.       Дидима звонко, заливисто рассмеялась – без чувства, без эмоций, а потом, мигом потеряв интерес к древним листам, опустилась рядом с золовкой, совершенно не обращая внимания, как та едва не зашипела, словно кошка, наступившая в лужу.       – Потомки кельтов романтизировали подобных мне. – Дидима со вздохом хлопнула угольно-чёрными ресницами. – Они считали, что воскрешённый – кстати, кем и почему? – это дух мщения, душа героя, желавшего справедливой мести. Но немёртвые редко бывают героями – возвращаются те, в ком расцветает месть. Она прорастает в нас долго, просыпается далеко не сразу, но после, потом, когда мы окончательно пробуждаемся, – Дидима нахмурилась, будто испытывая мимолётную боль, – лишает всего. Я видела другого однажды… Воскреснув, я предала себя, сестрица. У меня ничего не осталось, кроме желания умереть. Я ничего не чувствую. Ничего не могу почувствовать. Мне должно быть от этого грустно и больно, а мне... всё равно.       – Ты боялась? – Сульпиция чуточку подалась вперёд, не отдавая себе отчёта в действиях – ах, как сладко невестка пахла счастьем! Аура, гораздо более сильная, чем у Корин, кружила хмелем голову, метелью кружила мысли. Белокурые волосы серебрились в прозрачном лунном свете. Всё вдруг стало неважным – хотелось смеяться, захлёбываясь иллюзией. Ядовитый дурман становился сильнее, заползал под кожу, лишая возможности мыслить здраво.       – Ты меня никогда не любила. Ты не рада мне. Я чувствую твою неприязнь, сестра, поэтому не утруждай себя учтивой ложью, – в тоне немёртвой не было эмоций. Ей они не нужны, чтобы ударить – бить она будет наверняка. Она знала куда и знала, как. Теперь знала. О, она будет сыта! – Почему?       Белокурая женщина протяжно вздохнула. Дар сидевшей напротив неё твари прошивал её насквозь, лишал воли, выдержки… личности. Несущественное прошлое растаяло в чувстве глубокой эйфории, которое, заканчиваясь, закономерно приносит с собой лишь полное опустошение.       – Вы считали меня слепой… – выдохнула Сульпиция, в блаженстве прикрыв глаза. – Вы считали себя умнее всех… – облако тени промелькнуло на её лице. Осязаемое счастье, истончалось, таяло утренней дымкой. – А я видела… – её чувственные губы приподнялись, обнажая зубы. Как жестоко было лишать её тепла! Ей холодно, холодно… – Я знала! И он тоже знал… только не понимал. Или не хотел понимать? Испорченная девчонка, которая не ведала стыда!       – О.       – Довольно. – Аро, до этого молча наблюдавший, опьянённый отравляющим даром, жёстко схватил супругу под локоть и вывел прочь. Воздух ещё пах счастьем, крохи его остывали где-то глубоко в груди, вырывая на поверхность давно похороненные воспоминания. Сульпиция, покорная, даже не попыталась сопротивляться – давно прошло время бунтов и ссор; она лишь позволила себе взгляд полный смеси ненависти и обречённости, встретившийся с рыбьими глазами Дидимы. Позже, даже под чарами Корин, Сульпиции всё казалось, что она видела, как в ледяном взоре невестки вспыхнула искра торжества, а по губам скользнула презрительная улыбка. Бессмертные ничего не забывают. Застарелые обиды, покрытые рубцами веков, вновь закровоточили, заныли, источая яд пережитых унижений.       Дидима вслушивалась в шорохи и звуки, осязала движение теней, раскинувшись на роскошном ковре, словно русалка, выброшенная на берег. Она не смеялась – только едва-едва улыбалась, мурлыкая, точно объевшаяся сливок кошка. Ей не было дела до чувств золовки, хотя её боль так чудесно напитала холодные жилы – немёртвая находила особую сладость в такого рода переживаниях, похожих по вкусу на терпкое малиновое вино. Не было ничего приятнее разбитых сердец! Те крохи сохранённых воспоминаний не лгали – у Сульпиции были веские причины не пылать любовью к сестре своего обожаемого супруга, хотя дар последней делал её гораздо сговорчивее. Дидима помнила – чувство неприязни было обоюдным, но не помнила, почему. Впрочем, разве это важно?..       Усмешка – ядовитая, надменная.       – И ты не слишком радостно встретил меня, брат. Я ушла недостойно? Маркус, боюсь, не скажет мне всей правды.       Дидима не шелохнулась, не открыла глаз, не сделала ни единого движения – почти мёртвая, не хватало только украсить ложе погребальными цветами. Она чувствовала Аро – ощущала вкус его эмоций, безусловно, противоречивых; осязала колебание потревоженного воздуха; чуяла его запах – чуточку прогорклый, но терпкий. Ей он когда-то нравился…       – Не стоило тревожить мою жену, – ласково, мягко, будто прикосновение к бархату. – Женщины любят преувеличивать, а вы, – он горестно вздохнул, – всегда были точь-в-точь две кошки, не поделившие плошку сметаны. Мне так и не удалось вас помирить. Колыхание в самой глубине мыслей. Разве он пытался? Мутный песок воспоминаний взвился, подхваченный ленивым течением – Аро забавляло противостояние супруги и сестры. Но и это – неважно, незначительно.       – Женщины дружат только когда им нечего делить, – отозвалась она, лениво растягивая слова. Напряжение повисло в воздухе. – Я её помню – тот момент, когда ты привёл Сульпицию. Только вот… не помню причин своей злости, но, мёртвые боги, как же я её возненавидела! Красивая, гордая, ты на неё смотрел, а на меня – нет... Всё не то.       – Ревность любого рода – чувство глупое и ненадёжное, а ты всегда была избалованным ребёнком и посчитала мою женитьбу предательством по отношению к себе. Ты решила, что у тебя отнимают власть и право быть первой. – Аро хмурился, она слышала это по его голосу. Он её отчитывал, высказывал недовольство – это колыхнуло внутри неё илистую муть воспоминаний. Он всегда был к ней строже, чем к другим. Кажется. Не оставалось притворного елея, исчезали лживые улыбки – им не нужно было играть друг с другом. – Что ещё ты помнишь, Дидима?       Первый раз он назвал её имя.       Из его уст оно прозвучало странно – Маркус говорил с куда большим обожанием и преклонением, искрясь в эти моменты неподдельной любовью. Любовью горькой, болезненной и терпкой – так издыхающий зверь рад тому, что умирает на свободе. Аро же произносил её имя ровно, практически холодно, переливаясь сильным чувством, названия которому она так и не смогла дать. Её, давно ко всему остывшую, где-то в самой глубине естества кололо его безразличие. Пусть оно и было всего лишь блёклым воспоминанием.       – Крохи. Сначала я была ничем – хуже животного, ни разума, ни чувств, – в её голосе не нашлось места печали. – Я тогда не умела ещё ощущать времени, поэтому не могу сказать, сколько лет или веков прошло, прежде чем в памяти появилось имя и осознание, что оно – моё, – толика удивления, как будто она до сих пор не могла поверить. – Что до остального... появлялось, проступало само, с каждым годом всё меньше и меньше. Увидев тебя и Маркуса, я вспомнила больше, но... Воспоминания меня не тревожат, но мне нравится их перебирать – знаешь, это будто любоваться самоцветами. Ты также, я уверена, любуешься своими драгоценными талантами, – скользкая улыбка. – Воспоминания все разные – оттенки, цвета, вкус… – Дидима захихикала. – Но мне очень нравится, как они тревожат других. Я поглощаю эмоции, Аро, – они меня подпитывают. Я действительно приношу несчастья – в этом люди не солгали. Тебе нужно поступать, исходя из этого. Так будет правильно.       – Ты извинишься перед ней, – не сталь звучала в его голосе. Совсем нет. Ледяное спокойствие – истинным королям незачем внушать, повышать тон. Любое их слово – закон, пусть даже оно произнесено шуткой или вот так – безразлично, бесцветно.       – Хочешь, Аро, я позволю ей вкусить такого счастья, что она больше никогда не потревожит тебя и не проявит непокорности? Доломаю твою игрушку. – Дидима сверкнула мелкими белыми зубками, а затем, распахнув глаза, села, обняв колени – девочка, предлагающая шалость. Аро смотрел на неё непроницаемо, ни выдавая чувств ни единым движением; он казался прекрасной скульптурой, сотканной из переплетения теней и лунного света. Безупречен – так могла бы она его охарактеризовать, если бы испытывала хотя бы что-то, кроме невыносимой, тягучей боли и голода. Её брат был красив и молод – вечность коснулась его рано, запечатав в чертах возмужавшую юность. Облик благородный, а осанка! Царь и бог всего земного мира. Тонкий золотой венец прекрасно бы смотрелся на его чёрных волосах, но таких излишеств брат никогда себе не позволял. Ему не нужны были красивые побрякушки, чтобы подтверждать свою власть. Он считал их пошлостью.       – Ты извинишься перед Сульпицией, – сухо повторил он.       – Как прикажет мой повелитель. – Дидима покорно опустила ресницы. – Ты насторожен. Тебе не нравится мой новый облик?       – Всё неизведанное надлежит тщательно исследовать. Мне не хочется взращивать под своей крышей ядовитый цветок. Я вынужден терпеть тебя, иначе Маркус…       –…сломается или уйдёт со мной, если ты вздумаешь меня выгнать. А если ты попробуешь убить меня, то и его придётся... тоже. Ты сегодня немногословен.       – Ты болтаешь за двоих.       – И не хочешь отвечать на мои вопросы.       – Я не Маркус и не собираюсь верить лишь глазам. Ты можешь оказаться иллюзией, искусной подделкой, призванной разрушать до основания. Быть может, ты чьё-то потрясающее создание? Твои цели туманны, твоё происхождение остаётся загадкой – ты сейчас с нами, но далеко от нас. Ты говоришь, что жаждешь мести, но разве здесь, среди тех, кто был тебе роднёй, можно найти виновного? Ты не просишь помощи, Дидима, и смерти ты не хочешь тоже. Или в тебе говорит обида? Мы достаточно оплакивали тебя и достаточно винили себя. Ты не доверяешь нам, но требуешь ответного доверия. Кто отправил тебя к нам? Кто сказал тебе, что мы с тобой похожи?       – Ты не спрашивал меня ни о чём.       – Поведай мне, сестра, что я должен сделать с тобой за Маркуса, доведённого до полубессознательного состояния? Я, безусловно, впечатлён, но как прикажешь мне после такого уверовать в твои благие намерения?       Она вскинула голову, словно потревоженная лань на водопое. Да, охраны стало больше – тех преданных рабов, которые готовы убивать по щелчку пальцев. О, как они будут рады выслужиться! Не угроза, ибо она – немёртвая, а они – смертные. Когда её венценосный брат поймёт, в чём он ошибся, будет уже слишком поздно.       Она с застаревшим нетерпением ждала, когда он попробует убить её.       Она хотела видеть его удивление.       – О, так ты видел его? – сейчас Дидима казалась почти застенчивой. – Не смотри так грозно – я не испытываю трепета. Я лишь дала Маркусу то, чего он так жаждал – каплю любви. Он тосковал по мне, – довольное, протяжное рычание. – Он ведь мой супруг, – пояснила она. Ей не хватало только кукольного румянца на кукольном же лице. – Ты знаешь, сколько в нём жизни? Сладкой, искрящейся жизни, Аро? Знаешь, насколько он был счастлив? Никто прежде не дарил мне жизнь добровольно!       – Знаю и видел, чем это счастье для него обернулось – он опустошен и едва жив. Ему слишком много тебя – ты тянешь из него жилы, медленно отравляешь его. Станешь отрицать это, сестра? – Гнев проступил в его чертах, заостряя их. – Он больше не будет тенью самого себя – он превратился в раненого зверя, следующего малейшему взмаху твоих ресниц. Ты полностью осознаёшь свою власть над ним и пришла за тем, чтобы обрести такую же власть надо мной? – холодная насмешка. – Ты играешь искусно, и я на какой-то момент был готов тебе поверить, но, увы, тебе не хватает грациозности, Дидима. И осторожности. Ты допускаешь ошибки – ошибки, которые могут быть непростительны.       Он не произнёс тех слов, что она ждала с внутренним трепетом и жаждой – слов, что помнились ей смутно, но отдающих болью в висках. Она всегда допускала ошибки, ведь так? В какую из тех давних, покрытых пылью и её прахом ссор, он сказал ей это и из-за чего?       Дидима потянулась грациозным кошачьим движением, искрясь от поглощённой жизненной энергии, от чужих эмоций и чувств. Аро не мог осуждать – ей тоже необходимо было питаться, а Маркус… придёт в себя. Позже. Она лишь выпила его чуть больше, чем нужно, но этого теперь не повторится. Живым он был гораздо полезнее. Ещё некоторое время.        – Я хочу мести, Аро, – она вдруг сделалась уставшей, озлобленной, – и смерти. Мне не дано иного, и я не твоя сестра – только её искажённое отражение. Но я была ей когда-то,  – Дидима вздёрнула подбородок. – Пока он там, такой, ты можешь приказать убить меня. Однажды я убью его, и он об этом знает – чужая любовь слишком сильное чувство, чтобы я от неё отказалась. Ты потерял брата, Аро, так или иначе, – она склонила голову, безвольно опустила руки. Фарфоровая кукла стала тряпичной. – А сестру ты похоронил давным-давно.       – Я хотел бы поверить и принять тебя, словно и не было этих долгих веков, словно мы расстались лишь на пару часов, и вот ты вновь рядом, далёкая от горестей и переживаний. Такая, какой я тебя когда-то запомнил – несломленная, непокорная и эгоистичная, как и положено быть любимому ребёнку родителей, – в его голосе было достаточно горечи. Переплетение чувств и эмоций, которые стоящий перед Дидимой мужчина задавил одним волевым усилием – никогда прежде ей не доводилось ощущать подобного. Разум всегда уступал чувствам, но не у него. Она испытала почти восторг, перепутавшийся с затаённой тёмной жаждой. Аро меланхолично осмотрел свои ногти. Боль была неподдельной. Немёртвая не позволила себе блаженного вздоха. – Расскажи мне всё, что помнишь.       – Что это изменит?        Улыбка сделала лицо Аро похожим на хитрую мордочку хорька.       – Возможно, найду выход, который не будет стоить мне и брата тоже. Хочу знать, что ты такое. Хочу понять. – Он на миг смежил веки, пряча ставший вдруг усталым взгляд. – Не могу же я просто наблюдать!       Дидима царственным жестом вытянула руку, сейчас, как никогда, похожая на брата – она копировала его повадки с поразительной точностью, подстраивалась под него, смаковала эмоции; один был продолжение другого. О, он бы без зазрений совести препарировал бы её прямо сейчас – с наслаждением, с детским энтузиазмом, с маниакальностью ребёнка, вскрывающего беременную кошку. И это тоже ей нравилось когда-то.       – Так для начала прикоснись ко мне. Я не закрыта для тебя, а слова способны лгать. Я знаю, тебе мало было тех прикосновений в зале. – Она вдруг сжалась, втянула голову в плечи. Искусная ложь. – Тебе всегда всего мало – это я помню, Аро.         Дидима завораживала, как завораживает созерцание редкого животного – она, совершенно особенная, походила на сгусток абсолютной тьмы. Весь её облик выражал призыв, даже холодная грудь вздымалась чаще, следуя за сорвавшимся дыханием. Аро почти коснулся, почти сломался – она видела это, но до её губ, призывно приоткрытых, дотронулось лишь дыхание. Брат с шипением, с насмешкой в алых глазах, оттолкнул её, заливисто рассмеявшись. Молчаливая охрана заволновалась за стенами.       Её прикосновения дарили ему боль и воспоминания, которых он не хотел.       Как и всем вокруг.       – Ты подала мне отличную идею, дражайшая сестрица, – елейно, мягко. – Правильный выход.       – Твоя воля. – Дидиму, казалось, не потревожила прозвучавшая угроза. Из-под тяжёлой юбки выглядывали точёные икры и маленькие босые ступни. – Ты помнишь пьянящий аромат весенних цветов, брат? И тот праздник, где мы танцевали со смертными, подобно двум сошедшим на землю божествам? Помнишь, как ты в первый раз предал своё первое любимое создание?       Улыбка исчезла с лица Аро.         – Вон.