Немёртвая

      Маркус тосковал в пропыленном и иссушенном солёными ветрами городишке – скука глодала его кости не меньше, чем голодный пёс мозговую кость. Зима принесла с моря холодный пронизывающий ветер и тяжёлые серые тучи, готовые вот-вот разразиться затяжными промозглыми дождями. Люди, словно следуя за природой, стали угрюмее, хотя молодой пьющий кровь рассеянно отмечал, что они и раньше-то не отличались особым весельем – отражали характер суровой каменистой земли, на которой те жили. И все они – какие-то кряжистые, низкорослые, с жилистыми телами, совсем как скудная растительность, впивающаяся корнями в любую, даже самую бесплодную почву. Наверное, его здесь держали именно смертные. Маркус вырос совсем в другом мире – там не было голода, лишений, тягот, а его холёные руки с аккуратно подстриженными ногтями едва ли знали работу. Он, в общем-то, не умел толком держать меча и не понимал удовольствия от поединков – его увлекала теория, история сражений и искусство плетения интриг. Правили не сильнейшие – правили умнейшие, это Маркус понял давно.       Но он споткнулся – его одарили силой, которой было не место в привычном мире. Мире гораздо более слабых существ – Маркус вдруг понял, в какой мышиной возне проводил свою юность. Всё было… несерьёзно. Он не задавил свои амбиции, но теперь не находил им применения – бессмертные правители, два сильных клана, не произвели на него впечатления. Организация была бестолковой – не хватало стройности, порядка и осторожности. Дипломатии, в конце концов. Они уже не оглядывались назад. Ослепли. Они не умели сохранять баланс и погрязли в междоусобицах – Маркус видел напрочь прогнившую паутину отношений.       День догорал, вспыхивая на западе последними алыми всполохами, предвещавшими мороз. Маркус лениво наблюдал за снованием благочестивых гесталок возле дверей храма, когда почувствовал на себе пристальный взгляд. Не поспешил обернуться – прекрасно знал, что у него за спиной бессмертный, как понимал и другое – создание было куда моложе его самого. Разве имевший опыт станет подходит к соплеменнику с подветренной стороны? Чувственные губы вечного юноши чуточку дрогнули – нецивилизованность большинства пьющих кровь бесила его и вызывала чувство брезгливости. Сколько сил, сколько возможностей, а они вели себя как звери, опускались ниже людей. Гораздо, гораздо ниже. Полы тяжёлого дорогого плаща затрепал ветер. У Маркуса сегодня не было тяги к общению. Он не желал в очередной раз разочароваться.       Высокий хрустальный смех, словно перезвон золотых монет друг о друга, отражал ровно столько ощущения превосходства, чтобы не быть расценённым как оскорбление. Маркус полуобернулся, смотря на гостью через плечо, чуточку насмешливо приподняв брови. Она глядела на него исподлобья и, не стесняясь, оценивала; в глазах – ярких, словно мякоть граната – стоял вызов. Девушка – почти девочка, едва-едва распустившаяся – вздёрнула острый подбородок и, не удержав серьёзной маски, широко улыбнулась. Она заплела волосы в косы – её лик был строже, взрослее, но если распустить… Всё в ней дышало какой-то непередаваемой непосредственностью, азартом, жизнью. Тягучее счастье стеснило грудь Маркуса, дурман заволок мысли.       Она беззастенчиво улыбалась, показывая белые зубы. Теперь он знал наверняка – такие женщины ему не встречались. Только вот слова совсем не шли на язык. Нет, конечно, шли, но это были совсем не те слова, которые говорят при первой встрече – особенно, если ты желаешь произвести впечатление. И Маркус, выбрав меньшее из зол, продолжал молчать, ощущая чужое колкое любопытство. Незнакомка снова тихонько засмеялась, отчего затрепетали угольно-чёрные ресницы, а у него появилось стойкое ощущение, что его дурачат. Однако он не мог злиться – слишком сладко тянуло всё внутри.       Предвкушение.       Он бы не назвал её красавицей – внешность у неё скорее была запоминающейся, очень далёкой от тех идеалов, на которых его воспитывали. Черты лица – слишком острые, что делало его похожим на мордочку куницы, губы – тонкие, бесцветные, а глаза глубоко посажены, и чёрные волосы – вот уж неудача, их не осветлил бы ни один состав … Зато осанка у неё, словно у царской дочки, запястья тонкие и хрупкие, как весенний лёд. Маркус мог найти с десяток недостатков, однако они не имели значения. Стоявшая перед ним девушка завораживала, хотя и не делала абсолютно ничего. От одного её присутствия окружающий унылый пейзаж казался богаче легендарных садов Семирамиды. А ещё девушка улыбалась и отнюдь не невинно, и инстинкты – те  самые, о которых он с брезгливостью думал пару минут назад – приказывали действовать. В конце концов, её чувства к нему можно было смело назвать симпатией. Отклик прошёлся калёным железом по нервным окончаниям – никогда ещё ощущать эмоции другого не было для Маркуса столь приятно.       Хватило только взаимных взглядов, чтобы вспыхнуло пламя горячее, как лесной пожар.       Импульс. Катаклизм. Предопределённость.       Не было произнесено ни слова, да и к чему им слова?.. Маркус даже не мог точно сказать, кто сделал первый шаг – их просто бросило друг к другу с той чудовищной силой, которая в шторм ломает, словно спички, мачты кораблей. Древняя первородная сила заклубилась в холодных жилах – сродни той, что жаждет крови и разрушения, а, высвобождаясь, приносит только смерть. Ненасытная и мощная, она говорила с ними на языке, не требующем разума, одинаково легко смывала как человеческие метания, так и мысли сверхсуществ. Эмоции и чувства, переплетаясь, обжигали. Ни один из них не был готов уступить – их взаимная страсть была объявлением войны, противостоянием таким же сильным, как природная катастрофа.       Следовало спросить хотя бы имя… но мысли меркли, становились несвязными, несущественными.       Солнце, на миг показавшееся из-за рваных туч, выхватило из сгустившегося сумрака две ослепительно-сверкающие фигуры, сплетённые в любовном объятии. Маркус ещё пытался действовать осторожно и не спешить, но мысли осыпались, таяли, становились незначимыми… Весь окружающий мир – не важен. Не имеет значение, где они. Совершенно не существенно, кто они. Чудом он не разорвал простого платья – гораздо интереснее задрать ткань, мучительно медленно, заставит сорваться с полураскрытых губ нетерпеливый полувздох-полустон. Дрожать самому, хмелея от запаха и вкуса незнакомки и чувствовать дичайшую ярость, когда и она решила поддразнить – быть медленной, притворно-стыдливой, жестокой. Уж не думает ли она уйти сейчас, когда изнывает от прикосновений его пальцев, когда бессильно царапает ему кожу и разрывает дорогое одеяние на лоскуты? Она не сможет – он ей не позволит. Маркус был готов сражаться с любым созданием самой преисподней, чтобы только заявить на неё права.       Но и это… позже. Не сейчас – сейчас он упивался этими торопливыми, жестокими ласками, не приносившими освобождения – лишь стягивающими нервы в тугую спираль.       Они не видели, где упали. Их мало тревожило, кто будет сметён ураганом их взаимного огня – разве смертные способны встать на пути богов? Вдох сквозь стиснутые зубы в ответ на его низкое клокочущее рычание. А потом её довольное урчание – точь-в-точь кошачье, когда он оказался там, где она была готова его принять.       Страсть их – нестерпимо-болезненная, тягучая, изламывающая хребты. Страсть их – жадная, ненасытная и на вкус горькая-горькая. Страсть их – по-своему нежная, но грани у неё острые, легко вспарывали кипящие вены.           Маркус улыбается, захлёбывается счастливым смехом. Обострённые чувства рвут жилы, разрушают душу, переполняя пустоту внутри него ядовитой щёлочью. Жестокая память отводит глаза, заставляет видеть то, чего на самом деле не было. Он любит, любит, любит… и всё остальное совершенно не важно.           …– Прекрати смеяться.       – Я просто рада, что у тебя развязался язык. Наконец.       – Не лукавь – ты смеёшься надо мной.       – Ты начал с извинений.       – Разве женщины их не любят?       – Ещё как! Но, поверь… ах… не в тот момент, когда они закидывают ножки мужчине на плечи.       – Должен заметить, что у тебя самые красивые ножки, которые мне доводилось видеть.       – Ты не говоришь «на всём свете».       – А я ещё не видел всех ножек на свете – предпочитаю быть честен. Сравниваю с тем, что оценил лично.       – Плут!       – Теперь можно извиняться?       – Да, пожалуй, я чувствую себя достаточно оскорблённой.       – Умоляю, объясни мне, как женщина может чувствовать себя оскорблённой, когда её очаровательные ножки всё также находятся на плечах мужчины? Боги, нет – ты опять смеёшься!           – Маркус… – шёпот нежнее дыхания ребёнка, ласковее первого поцелуя. Счастье выламывает кости. То, что происходит с ним, не было смертью. А, может, и было.           …– Люди точно пожелают нас сжечь.       Её молодое гибкое тело, белое, словно свежие сливки, излучало мягкое жемчужное свечение – для этого вполне хватало скудных лучей, проникающего сквозь световой колодец. Маркус, наверное, понимал её – девушка, как и подобает всем прочим, выросла за закрытыми стенами дома, ожидая, когда опеку отца сменит опека мужа; она была слишком живой, чтобы быть удовлетворённой таким положением вещей – вечность откликнулась на её зов, раскрыла объятия. Он вновь взглянул на до сих пор незнакомку, стараясь не впадать в бездумное любование. Счастье ударяло в голову хмельным вином.       – Тебя, о, вероломный Гермес! Ты всё же добился своего и похитил целомудрие Весты. За это тебе полагается кара обманутой и отвергнутой богини.       – Целомудрие?       – Да. – Девушка, захихикав, показала ему язык. – Ах, ты ещё и не заметил?       – Не довелось.       Притворная ярость. Показная обида. Маркусу нравилось поддаваться – она легко, едва коснувшись кончиками пальцев, заставила его опрокинуться навзничь. Он был жертвой, принесённой на алтарь и распластанной у ног сияющей богини. Все женщины, которых он знал, не вели себя подобным образом. Она была другой.       Он ни за что не потеряет её.           – Ты должен вернуться ко мне. Ты мой, Маркус, – ледяная нежность. Мужчина дёргается как от сильной боли, трясёт головой. Стальная паутина счастья. – Та, другая, давно умерла, а, умерев, превратилась в меня. Ты разочарован, знаю. Я не та, я не такая… – голос срывается, дрожит, но малахитово-зелёные глаза холодны и безжизненны. – Но ты… ты нужен мне. Ради неё, ради той, которой я была.       Смерть вот она – в её взгляде, в её лице, в холоде её рук.       – Люблю.             Маркус был совершенно растерян и чувствовал себя… обманутым.       – Постой, ты вот так уйдёшь?       – Почему нет?       – Ты не назвала даже своего имени.       – Зачем? – Девушка придирчиво рассматривала своё отражение в отполированном до блеска щите – взбивала волосы, сплетала их, чтобы тут же распустить. Украшала простой ниткой жемчуга, но, казалось, вплетала в свои косы звёзды. Тяжело вздохнула – результат ей явно не нравился, а потом улыбнулась, видя замешательство Маркуса. Ах, как шёл ей багрянец одеяния! Кровь плескалась в её глазах, кровь переливалась в складках тяжёлой ткани… На запястьях мраморной богини мерцало золото.       – Я тебя разочаровал? – наконец, произнёс он, не подходя к ней слишком близко – боялся вновь одуреть от чувств. Аромат счастья плескался в воздухе. За стенами – тяжёлые свинцовые тучи, промозглый дождь и ничего, способного разогнать сумрак, но внутри – свет, пойманный в ловушку плоти. Легкомысленный, беспечный свет. Губы чуточку скривились – он не понимал, почему его отвергают. В конце концов, разве женщины ведут себя подобным образом? А эта – переменчива, горяча, горда… Маркус с трудом отогнал от себя мешавшие мысли. Он вновь ей бездумно любовался. Она посмотрела на него через плечо – ну что за несерьёзность во взгляде! И рассмеялась – открыто и заливисто. Она похожа на морской ветер – это Маркус хорошо понимал и не мог себе до конца признаться, насколько ему нравится. Боги, да когда она вот так переминается с ноги на ногу, то становится сущим ребёнком!       – Ах, мужчины…  – и только.       Теперь он нахмурился. Она вдруг тоже стала серьёзной – на её почти детском личике промелькнуло облачко тени; а Маркусу – совестно, ведь, в самом деле, как можно заставлять её грустить? Улыбка, но мимолётная.       – Так надо.       Злость вспыхнула внутри него, ревность впилась в нутро. Он знал, чувствовал причину – ему подвластно ощущать паутину привязанностей незнакомки. Не одна…       – Что за змей тебя сторожит? – Маркус попытался пошутить, но вышло плохо – улыбка получилась натянутой и горькой, но потом оттаяла, когда она захихикала совсем как девочка. – Клянусь, я тебя выкраду, – горячо пообещал он.       – О, он ещё увлечёт с небес половину звёзд, а потом, в конце концов, как это бывает во всех легендах, погубит меня, свою верную и преданную рабу. – Девушка приложила палец к его губам, не позволяя ему ничего спрашивать; ресницы у неё трепетали быстро-быстро, словно крылышки у колибри. Маркус вновь хмелел и совершенно ничего не мог с собой поделать. – Но я ухожу не поэтому. Пусть судьба сведёт нас ещё раз, если это суждено.       – Суждено, – уверенно произнёс он, ощутив сильнейший внутренний подъём. Им предрешено ещё очень многое – иначе просто не может быть. Он найдёт её, пусть даже для этого придётся отправиться на край мира и сразиться с чудовищем. Знание, ощущение – она принадлежит ему. Нити их судеб спутались, переплелись узлами – как они теперь могут потерять друг друга? Уступить её прихоти не слишком сложно – если девушке хочется красивой легенды, то он с удовольствием исполнит желание.       – На самом деле я просто боюсь, – жаркий, едва различимый шёпот. Он не успел удивиться – наверное, понял, почувствовал и осознал. Всё поспешно, несерьёзно даже по меркам людей – что говорить о бессмертных? Целомудренное прикосновение губ к щеке и сорвавшееся дыхание. Маркус ощущал тянущую жилы, ноющую пустоту. Сейчас вот-вот, и она исчезнет.       Но вдруг всё стало неважным и незначительным, ведь он обязательно найдёт её. Маркус рассмеялся – негромко и смущённо. Он, кажется, успел влюбиться. За одну, слишком короткую для двоих ночь.           – Я боюсь, Маркус. – Она, такая сильная и холодная, сейчас дрожит, едва не плачет, но отказывается называть причины. Он не понимает, не может понять и не получает ответа, как результат – впервые за доброе тысячелетие он испытывает настоящую злость. Кто посмел её обидеть? Она сейчас сломана, сломлена, и сердце его разрывается, обрывается, разбивается. Дидима лишь доверчиво жмётся к нему, словно ребёнок во время грозы – он же такой сильный и обязательно защитит её. Никого не обвиняет, упрямо молчит – ей всегда было чуждо лгать и притворяться. Зря она говорит, что в ней мертва та, которую он так любит – она перед ним. И пусть она бесчувственна и холодна, и пусть все вокруг против, и пусть жена не помнит саму себя – они просто не видят. Маркус знает лучше.  Невозможно создать такую идеальную иллюзию. Просто...       ...просто она стала иной. Смерть оставила на ней неизбежный отпечаток.       Он попытается согреть её, даже если сгорит сам.       И они, конечно, не смеют запугивать её. За прошедшие века все успели забыть, что он тоже правитель и гнев его может быть не менее страшен, чем гнев Кайуса. Но теперь Маркус пробудился, сбросил с себя оковы столь долгого траура. Он вновь стал самим собой. Ему хочется так думать.       Маркус не размыкает объятий, и, кажется, от одного его присутствия Дидима расслабляется, успокаивается. Настоящее чудо – бриллиантовой росой на её дрожащих ресницах мерцают слёзы. Ему не нужно иных доказательств, которых так требует шурин. Ему не нужны её слова и уверения. Ему не нужны новые клятвы.       По правде – ему ничего не нужно. Она рядом. Она жива.       Дидима – не мёртвая! – улыбается, поднимая к нему заледеневшее лицо, и трепетно касается пальцами щеки. Тихий перелив смеха. Глаза – пустые и холодные. Она рядом – и ему больше ничего не нужно. Он целостный. Он счастлив.       – Никто больше не заберёт тебя у меня. Никогда.         На дне её зрачков бездна.       – Только смерть, Макрус. Только смерть.       Маркус улыбается в ответ. Он готов был заплатить назначенную цену.