Немёртвая

      Если бы кому-нибудь из смертных посчастливилось попасть в комнату на самой вершине башни старинного, грузного замка Медичи и увидеть заключённых там женщин, то он бы, безусловно, посчитал эту картину захватывающей дух и самой прекрасной, какую только можно вообразить. Здесь даже совершенно чёрствая душа нашла бы источник вдохновения и обрела бы крылья – именно так должны выглядеть музы, воодушевлявшие во все времена самых гениальных поэтов, прозаиков, скульпторов, музыкантов и художников. Они могли быть нимфами, богинями, ангелами – величественные, сияющие природным великолепием и, безусловно, обворожительные. Ах, как чарующе звучали переливы тихого жемчужного смеха, сколько грации было в каждом движении и царственности в осанке… И этого счастливчика не удивила бы охрана у дверей – такое сокровище необходимо оберегать с ревностью дракона, стерегущего золото.       И даже с большей.       Если бы кому-нибудь из смертных посчастливилось оказаться здесь, то он бы, безусловно, оказался бы зачарован и не смог бы решить, какой из присутствующих здесь женщин упасть к ногам.         Первая из них с осанкой гордой и глазами такими, какие бывают только у настоящих королев – холодными и непроницаемыми, коротала время за книгой; волосы у неё – белокурые, о которых когда-то мечтала любая аристократка, а кожа бледная и гладкая, словно флорентийский фарфор. Профиль – тонкий, строгий, его впору чеканить на монетах. На ней короткое летнее платье, струящееся по ладной фигуре и призванное привлекать неизбежные взгляды тех, кому посчастливиться узреть её – и это будет такой же роковой удачей, как увидеть прекрасную Артемиду на охоте. Стрела неотвратимо попадёт в цель.       Другая же, сидящая подле неё, золотоволосая и миниатюрная, выглядела нежнее и мягче – точь-в-точь Венера с полотна Тициана, спустившаяся уговаривать Медею. Но в глазах у этой богини – вечность, прошедшая в сражениях, а на коже, что нежнее лилии, отметины, оставленные трудной любовью. Она их не прячет, носит с любовью, и сквозь полупрозрачную ткань шали можно увидеть тонкий шрам в форме полумесяца на покатом плечике. Свежий. В маленьких руках не чаша с божественным огнём – навеки молодая женщина ловко касается струн лютни, наполняя воздух невообразимо сладостной и тоскливой мелодией.       Музыку венчает мягкое меццо-сопрано третьей женщины, укутанной пеленой теней, ластящихся к её ногам, обнимающих острые коленки. Тяжёлые каштановые кудри были подхвачены атласной лентой, золото поблескивало в браслетах и массивных кольцах. Взгляд у неё, что у Снежной Королевы из людских сказок, хотя ей впору позировать для картин Боттичелли, ибо лицо её – тот поэтически идеализированный образ, который он искал в своих работах. Её тонкие губы не улыбались, хотя их линия оставалась мягкой и нежной. Простой современный костюм выгодно подчёркивал все волнующие изгибы женственной фигуры. Она прямо-таки излучала спокойствие и гармонию, но глаза – глаза прирождённой интриганки! – выдавали её. Чёрной кляксой лежал под её маленькими туфельками смятый плащ, неуместный в этом царстве красок, музыки и чарующих ароматов.       Была здесь и ещё одна – тихая, словно тень, источающая сильный запах луговых трав, сочащаяся чем-то домашним и знакомым, как материнские объятия. Змеи золотых кос были уложены в корону, которой никогда по-настоящему не венчать её, отрывая шею и ключицы; взор – с поволокой, томный, но при этом – удивительно кроткий и мягкий, а в руках – пяльцы, волшебная вышивка, изображающая батальную сцену. И если не присматриваться, то можно и не заметить, что её пальцы едва-едва дрожали, а губы, без сомнения, полные мёда, были плотно сжаты. В её глазах, опущённых сейчас долу – решительность Юдифи, отрезающей голову Олофрену, а ещё – растерянность. Сегодня, увы, она не смеялась.       Но если бы кому-нибудь из смертных повезло увидеть всех женщин разом, то он бы непременно в первую очередь обратил внимание на последнюю из них, сидевшую в пол-оборота к окну. Она была вся будто выкупана в крови – алое платье и багряная накидка, рубины в заколках, удерживающие смоляные локоны, даже туфли – практичные, современные, закрывающие ступню до самой лодыжки, имели насыщенный красный цвет, который удивительно шёл к её болезненно-серой коже. Она вся – контраст, переплетение красок. Она вся будто выточена изо льда – лёд в её глазах, лёд в её улыбке, лёд в её дыхании. Она вся – потрясающей красоты изваяние, изукрашенное каменьями, золотом и жемчугом. Прекрасное и неживое.        Но лишь те бессмертные, которым было позволено изредка видеть этих женщин, знали секрет – волшебные королевы на самом деле были пленницами, а благополучие и праздность составляли потрясающую иллюзию, что ткалась из правил и давно застарелых норм.       А в комнате... в комнате готова была вот-вот разразиться буря.       Дидима смотрела в окно на укрытый бархатом ночи город – там сновали люди, там бурлила жизнь, пульсации которой не было места в её теле. Она ни о чём не думала, позволяя себе просто созерцать, напитываться пейзажами, чувствовать их; ветер колыхал, лаская, кроны вековых деревьев в ближайшем парке – и немёртвая ощущала, как по могучим стволам от корней поднимался живительный сок, слышала сокращение маленьких сердец беззаботных пташек и зверей, почти осязала любое движение, ибо лишь то, что окончательно и абсолютно погибло, не способно на него. Это одна из тех маленьких радостей, которые ей подарила смерть – жизнь перестала быть для Дидимы чем-то абстрактностно-личностным и превратилась в реальную материю, которую можно вдыхать, как вдыхают аромат цветка. А ещё более приятным оказалось смотреть, как любая форма жизни чахнет, слабеет и в конце концов гибнет от её присутствия – как яд разложения и тлена, что источает её тело, губит, отравляет и разрушает. Губы девушки тронула нежная улыбка. От неё не было ни защиты, ни спасения. Скоро и она сама обратиться в прах, и мысль эта единственная приносила ей нечто, похожее на удовольствие. Потом, в самом-самом конце, она же почувствует хоть что-то?..       Для неё не существовало смертных и бессмертных.       Багряница не согревала, но ей было так приятно в ней. Красный – цвет крови, ярости и боли – теперь стал её любимым. Губы приподнялись ещё чуточку выше, обнажая острые звериные клыки – присутствующие здесь не могли похвастаться такими. Отголосок страха – безусловно, подсознательного – чувствовался на кончике языка. Дидима совершенна, ибо она теперь – воплощение самой смерти и мести. До чего приятно, думала она и улыбалась, впрочем, не чувствуя и отголоска иных эмоций, кроме боли и голода.       Всего лишь причудливая иллюзия жизни.       Сульпиция подавляла все чувства, искусно скрывала неприязнь, таила брезгливость за учтивыми речами – она королева, а королева ни при каких ситуациях не может уронить своего достоинства. Но маска требовала усилий, чтобы тотчас не вцепиться сопернице в волосы, будто дворовой девке, коей, по мнению женщины и являлась Дидима. Приблуда с воспитанием и манерами дикарки. Её не приняла даже смерть! Сульпиция не шипела, не кривилась, терпеливо снося присутствие золовки и проклиная того, кто так плохо выполнил свою работу – мерзкая тварь вернулась, чтобы вновь всё портить и разрушать. Сульпицию радовало лишь то, что её супруг, кажется, был не слишком рад обретению сестры, возродившейся странной мерзкой тварью. Во всяком случае, ей очень хотелось так думать, и она позволяла себе верить. От Дидимы даже пахло тленом – сладковатая вонь била в ноздри, заставляя инстинкты сходить с ума; она была опасна, и сейчас белокурая королева, изредка бросавшая взгляды на золовку, видела не человеческое существо перед собой – её глаза смотрели на чёрную змею, свернувшуюся кольцами и, без сомнения, смертельно-ядовитую. Если бы Аро только приказал, намекнул, позволил… Они ведь уже потеряли Маркуса! Она бы с удовольствием замарала свои руки убийством и сделала бы всё исключительно превосходно. Она бы… Она бы… Но Аро молчал, проводя своё время за почти истлевшими папирусами и вызванными в замок бессмертными, наблюдал за дорогой сестрицей, и Сульпиция стала поддаваться страху – она не была той женщиной, которая заслужила его любви. Только уважения и необходимого почтения. Ей так не хотелось быть вновь бессильной! Та же… Сульпиция на мгновение вздрогнула всем телом, заставив споткнуться музыку Афинодоры. Дидима  насмешливо смотрела на неё своими пустыми глазами. Сульпиция только сильнее стиснула зубы – она знала, помнила эту паршивую игру, из которой никогда не выходила победительницей. Ей она всегда проигрывала – во всём и всегда.         – Что-то не так? – голос Дидимы подобен переливам весенней капели. – Я могу уйти, но тогда Маркус, – она почти заурчала, – будет волноваться. Я не хочу тревожить его. Я не стану проводить с вами больше времени, чем вы способны вынести. – Весь её вид – выражение искреннего интереса и заботы. Сульпиции же хватило лишь на мягкую улыбку и покачивание головой. А потом она вдруг встретилась со взглядом хрупкой, как подснежник, Корин и удовлетворённо вздохнула, видя отражение своей ненависти в её глазах. Негласный союз скреплён легко, но крепко – Сульпиция беззаботно рассмеялась, ощутив прилив внутренней силы.         Ей не нужен приказ. Она будет защищать мужа.       Афинодора не позволила себе даже вздоха – только задумчивый взгляд, перешедший в невесомое касание струн. Она не испытывала ни раздражения, ни недовольства от присутствия этого странного создания, именуемого Дидимой, хотя, как и все, подавляла инстинкты. Она не пыталась узнать, почему её дорогая подруга смотрит на золовку с чудовищной и плохо скрываемой злобой, отчего так несчастна Корин… хотя, пожалуй, последнее было очевидно. Вечером, гораздо позже Афинодора будет у мужа – разве может быть большее счастье? Кай вновь стал так внимателен, и девушка, которая по виду годилась ему в дочери, застенчиво, счастливо улыбалась. О, она знала, что чувство опасности как нельзя лучше подстёгивает его, и скоро, очень скоро, он вовсе перестанет отпускать её от себя. Это будет почти также чудесно, как и дурманящая аура, клубящаяся в воздухе – сейчас в ней что-то новое, сильное, яркое. Возможно, Афинодора сегодня будет капризной, ведь ему это нравится. Кай никогда не признавался ей в любви, не рассыпался в комплиментах и ничего у неё не вымаливал – он был завоевателем и брал то, что хотел; с их встречи именно Афинодора была его главным желанием. Он положил мир к её ногам. Ей не нужно было иных доказательств.       Но беспокойство... сказать или промолчать?       Чармион, превратившаяся с веками в Челси, делала то, для чего идеально подходила – наблюдала, слушала и исправляла. Существо, всколыхнувшее размеренное существование в клане, её не то, чтобы тревожило, скорее женщина ощущала себя задетой – Дидима одним своим присутствием сводила на нет всё то тончайшее кружево воссозданных отношений, отнявших столько сил и времени. Нарушала баланс. Пьющая кровь поправила рукава рубашки – современной, практичной, удобной – так, чтобы края были идеально симметричны; коснулась пышных волос – гордости и проклятия, ведь они никогда-никогда не желали лежать ровно; даже узор складок небрежно брошенного плаща казался идеальным, словно кто-то потратил не минуту и, быть может, не час для такого эффекта. И всё вокруг было правильным, следующим особому ритуалу, распорядку, который выткала она, Челси, всё вокруг подчинялось ей – она решала, кто станет ближе, она взращивала привязанности, словно тепличные цветы, и она же безжалостно давила ненужные, лишние чувства, расправляясь с ними также, как расправляются с сорняками. Недовольство не касалось её размеренно текущих мыслей, не мешало выстраивать планы… Возможно, и она сегодня снизойдёт до общества мужа, который выслушает её и убедит в правоте. Или она даже попросит его совета – ненужного, ибо мужчины есть мужчины, а Афтон остался воином, выполняющим приказы, а не отдающим их. Но вдруг в этом и крылась ошибка? Ведь Чармион собиралась выступить против очень необычной женщины.       Челси всегда всё делала идеально, поэтому и могла так беззаботно улыбаться Дидиме. Небольшое препятствие, досадное недоразумение, забавная ошибка судьбы – не более того. Бездумные расчёты – как удержать баланс, когда наступит неизбежных хаос?       Корин старалась не поднимать глаз, но выходило неважно – каждый раз она неизбежно натыкалась на… соперницу. Нежное лицо оставалось спокойным, когда душа, растерзанная веками безответного чувства, переполнялась горем – принимать любовь Маркуса к погибшей возлюбленной оказывалось совсем несложно, оставляло глупую, глубоко загнанную надежду, однако видеть… знать… Корин застыла на несколько мгновений, отчаянно стараясь не думать – в конце концов, всё было закономерно. Дидима сделала с Маркусом то, что никогда не было под силу ей – вдохнула в него жизнь, наполнила силой, и он больше не напоминал бледную тень самого себя. Корин очень-очень старалась быть весёлой – улыбалась, опуская взгляд, разделяла ту робкую радость других, сопереживающих Маркусу. Выходило на удивление скверно. Отчаянье раскрывало алчную пасть, лизало пальцы, словно ласковый пёс. С трудом Корин призналась себе в ненависти и старалась исправиться, надеясь, что недоступный возлюбленный заметит странности в Дидиме – очевидные, приводившие всех остальных в трепет. Это существо было крайне опасным, и ей всё хотелось закричать, остановить, не дать… Страх вползал склизким комком угрей во внутренности, душил – не за себя, за него! – рано или поздно немёртвая загубит Маркуса. За каждым её жестом, за каждым движением и каждым взглядом – тонкий расчёт, но он не видел или не желал видеть. Корин знала – ей нечего противопоставить, а, значит, придётся принять поражение и наблюдать. Горечь, скопившуюся во рту, не смогла бы заглушить даже кровь.       А ещё девушка, привыкшая всем быть утешением, боялась, и страх этот пожирал её, выедал нутро – она видела в мёртвых глазах Дидимы и торжество, и понимание. Большее унижение Корин переживала, пожалуй, в тот единственный раз, когда Маркус мягко объяснил ей, почему ничего между ними не может быть и что ей лучше не появляться рядом с ним. Тогда ей было больно, но сейчас она билась почти в предсмертной агонии. Сладостная аура удовольствия дрожала, колыхалась, становилась слабее, но никто этого не замечал – другая источала дурман, поддерживая мнимую иллюзию благополучия. Другая забирала у неё, Корин, все крохи тепла, и она застывала, замерзала, ломалась. Другая смотрела на неё с насмешкой во взгляде – той самой, которая позволена только победительницам. И Корин боялась, боялась, боялась…       ...она не может оставить всё вот так!       Дидима поднялась со своего места не плавно – она и не умела этого больше; движения у неё были порывистыми, как у марионетки. Выражение её лица стало более живым и мягким – она чуть опустила веки, скрывая глаза под сенью ресниц, разгладилась улыбка, скрыв клыки, оставила едва-едва приоткрытыми губы… Сменила одну маску на другую. Любящая и тоскующая супруга встречала своего мужа. Не было сцены романтичнее и прекраснее, когда Маркус пришёл за ней и закружил в своих объятиях, словно они не виделись целую вечность, и как она, Дидима, была очаровательна и обворожительна, насколько искренним был её смех. Кому-то из присутствующих сделалось неловко – непозволительно столь явно демонстрировать свои чувства; кто-то испытал невольную зависть к чужому благополучию; некоторые не смогли подавить ненависти и недовольства… А Корин боялась, и страх  толкал её к ошибкам, велел действовать, а лучше – бежать.       Если бы кому-нибудь из смертных или бессмертных посчастливилось побывать в комнате на самой вершине старинного замка Вольтерры, то он бы поспешил уйти. В роскошных покоях плясала смерть.       Дидима смеялась, уходя вместе с супругом. Её холодные глаза лишь только раз обратились к молодой женщине, что не смела поднять взгляда от напряжённо сцепленных и чуточку дрожащих рук.       Через три дня Корин не стало.