Немёртвая

      Вечер был душным и жарким, сладко пах хмелем, вином и тяжёлым мёдом цветов – именно таким, какими бывают вечера на изломе весны. По тёмной зелени долины словно рассыпали янтарь – там горели праздничные костры; звучала музыка – стремительная, яркая, и под стать ей были столь же быстрые, кружащие голову танцы. Дидима замерла на самой границе света и тени, отделявший её мир от мира беспечных людей, предававшихся сейчас самым разнообразным развлечениям, от которых она – бессмертная! – иногда  стыдливо отводила взгляд в сторону. Она, не отдавая  себе отчёта, подпевала незамысловатым мотивам. Брат говорил, что всё человеческое в них умерло, но отчего же так сдавливает её грудь, почему всё внутри у неё дрожит, словно в предвкушении чего-то неведомого?       И девушка, тряхнув тяжёлыми чёрными локонами, вздыхала, переминаясь с ноги на ногу. Торжество жизни манило её, влекло, но она не решалась подойти – не боялась Аро, но страшилась себя. Она чуяла кровь – кровь, которая легко сломит её и превратит праздник в бойню. Сегодня ей, томимой неясными чувствами, не хотелось убивать. Она жаждала иной радости – пусть более слабой и яркой. Девушка невесело улыбнулась – лгать себе не стоило. Чувства были очень даже ясные, но… Она снова вздохнула – глубоко, полной грудью, отчего  по горлу будто провели сотней ножей, и, наконец, решилась спуститься в долину. Она твёрдо намеревалась быть осторожной – только посмотрит поближе. Не больше.       Она, конечно, не удержалась.       Дидима танцевала – её вытолкнули в круг, и отблески костра играли золотом на бледной коже; волосы, которые она так тщательно укладывала в причёску (ведь Аро не любит неаккуратности!) растрепались, теперь свободно спадая на плечи спину. Счастье пропитало воздух, кружась в нём подобно дорогим благовониям. Ей нравилось приносить радость – сверкать, находясь в центре внимания, приковывать к себе взгляды, как их приковывает редкий драгоценный камень. Пока Дидима росла, превращаясь из непоседливого ребёнка в озорную девушку (сколько раз её наказывали за проказы!), пока она вздыхала за закрытыми дверьми отчего дома, мечтая о приключениях и воле, о любви, заботливом муже (он-то не будет ей надзирателем, он даст ту свободу, которую она так жаждала), ей не позволялось даже выходить за ворота – она аристократка, пусть из обедневшего рода, и не должна бросать тени на семью недопустимым поведением. Довольно и того, что её беспутный братец посмел не то сбежать, не то бесславно погибнуть. «Дикарка», со вздохом бросала мать, страшно жалея, что чрево её уже не способно выносить достойное дитя. «Порная», рычал отец, стоило девушке улыбнуться кому-то на улице. И ей никогда-никогда не то, что не позволялось наблюдать за шумными праздниками черни, её увозили прочь, словно чумную, ведь ей предстояло стать правильной матерью и женой. Стоит ли говорить, как сильно она была разочарована своим женихом и всем его семейством?       И теперь Дидима плясала – лёгкая, почти невесомая, словно видение, живая и прекрасная, как само воплощение Весны и Красоты. Плясала, позволяя взглядам касаться точёных щиколоток и тонких запястий. Плясала, наслаждаясь жарким вниманием и обожанием, светившимся в глазах смертных. Смех зазвенел первой солнечной капелью.       – Да ты дикарка, сестра, – голос, подобный шёпоту листвы в кронах вековых деревьев, заставил её застыть лишь на мгновение. Будь она человеком, у неё бы сначала сладко замерло сердце, чтобы потом ухнуть куда-то вниз. Но она не была больше человеком, поэтому и оставалась спокойной. Внешне. – Кормилица причитала каждый раз, когда видела твои сбитые колени?       Дидима всё кружилась – живой вихрь, стихия, огонь…       Аро стоял в толпе всех прочих, любующихся ей, и тоже – она это прекрасно видела! – любовался; ныло, сладко тянуло мёртвое сердце, и пусть кожи не мог коснуться румянец, но девушка чувствовала, как горели щёки под мягким, словно бархат, взглядом брата. Рисунок её танца изменился – стал более плавным, менее порывистым; каждое движение – грация и красота. Ей очень хотелось понравиться. В конце концов, брат ни о чём не узнает.       – И жаловалась, что я не родилась мужчиной. Я не смогла заменить родителям тебя. Аро мелодично рассмеялся, отбросив со лба длинную прядь таких же тёмных, как у сестры, волос – разве что прямых, а не непокорно вьющихся.  Дидима возникла рядом с ним, даже не сдерживая стремительности движения, и втащила его в круг. Её сверкающий истинным великолепием брат не сопротивлялся, лишь только улыбался лукаво, точно лисица, пробравшаяся в курятник.       Пусть люди уверуют – к ним спустились божества. Разве это было ложью?       – Откуда ты знаешь, как я жила раньше, Аро? – Девушка захихикала, увидев, как он скривился – ему до ужаса не нравилось, что она так «противно и слащаво» тянет его имя. Словно извиняясь, Дидима легонько поцеловала его в самый уголок губ – в самом деле, ведь в этом нет ничего недопустимого? Только невинное выражение её сестринской любви и привязанности… Аро, кружа её, прижал к себе чуть сильнее, чем того требовалось, и ей до боли, до крика захотелось раствориться в этой силе. Боги будут милостивы к ней – брат никогда не узнает о хмельных мыслях, промелькнувших в её голове. Такое, наверное, не разрешалось даже бессмертным… Но, собственно, почему?       – Я следил за тобой, сестрица. Ждал, пока ты вырастешь, чтобы разбить сердце нашим дорогим  родителям и забрать тебя с собой. Довольна?       – Довольна. Но почему?..       – Такое сокровище непозволительно отдавать смерти, – шёпот на самое ухо – сколько раз она просила его не делать так! – отозвался сладкой истомой во всём теле. Всё переставало существовать. – У меня ведь и правда больше прав на тебя, чем у отца?       – Врёшь же?       – Конечно. Глупо верить мне, милая сестрица, – он улыбнулся своей лисьей улыбкой, от которой у неё всегда кружится голова. Поцелуй обжёг губы, и вдруг не осталось ничего неправильного. Гармония. Равновесие.       До чего же сладко и совсем не стыдно.         – Аро, муж мой… пожалуйста…       – Довольно. Ты, моя очаровательная супруга, всегда отличавшаяся умом и мудростью, сейчас отчего-то говоришь глупости, совершенно не думая о последствиях. Ревность чувство очень ненадёжное и толкающее к опрометчивым поступкам. Нельзя спешить в игре с неизведанным.          – Позволь. Никто не узнает. Она боится солнца, Аро… оно её жжёт… я видела, Аро, своими глазами видела!       Картина достойна кисти любого из великих мастеров – Диана, распластанная на полу у ног несгибаемого Зевса, ластиться к нему, точно кошка, и целует руки, ожидая ответа, который может сделать её счастливейшей из живших или же, напротив, ввергнуть в пучину отчаянья. Она – смиренное ожидание, покорность, сломленная гордость. Она – его, без остатка, без полутонов, без колебаний. Она принадлежит ему – принадлежит с первой их встречи, с первого взгляда, с первого прикосновения.         – Мой ответ останется неизменным.         Сульпиция сгибается, бессильно пытаясь бороться с горем и скорбью, накатывающим на неё подобно штормовым волнам. Они её сломают. Уже сломали. Мир рухнул, рассыпался прахом – обожаемый мужчина вновь выбрал не её.       Она бессильно выпускает из пальцев его руку и дрожит, дрожит, дрожит…       Он никогда её и не выбирал.       Приговор отдаётся набатом в мыслях.       – Позже, любовь моя. Сейчас не время, – его голос тих и переполнен чувством к ней, но ей всё кажется, что это горячечный бред. Она поднимает к нему лицо и расцветает подобно весне, видя его мягкую улыбку. – Будь терпеливой, – от его шёпота, что слаще самой сладкой крови, у Сульпиции кружится голова. Она приникает к мужу, безмолвно прося прощения – ей не следовало ни на минуту сомневаться в нём. И когда Аро касается её, то женщина думает, что умереть за него – малая и ничтожная цена. Она счастлива.       Она сделает всё так, как хочет он – затаится, будет терпеливой и не допустит осечек. Она всегда была его первой и самой верной подданной. Аро не будет разочарован ей.         Это Дидима его предала одним своим желанием уйти! Она заслужила смерти уже тогда.       Они не пили в ту майскую ночь крови, но захмелели не хуже беспечных людей – от близости друг друга, от чувств, что вспарывали вены и тянули жилы, от ощущения вседозволенности и безнаказанности. Всё произошло само собой – легко и естественно, словно дыхание. Игра в недоприкосновения и лёгкие, как пух, поцелуи переросла в страсть, почти равную по силе жажде. Аро смеялся над её страхами, которые она всё же решилась высказать ему – бессмысленными, ибо уже ничто не могло заставить сделать шаг назад, и теперь Дидима, как порядочная женщина, обижалась, не отвечая ни на его слова, ни на жесты.       И сладко представляла безбрежное будущее – она будет верной спутницей своего брата, его опорой и поддержкой, вместе они исполнят сначала его мечты и удовлетворят амбиции… Дидима уже примеряла на себя золотой венец и видела, с каким почётом перед ней (и, конечно же, ним) склоняются и смертные, и бессмертные. А ещё будут дни, наполненные только друг другом, жаркие ночи и столь же жаркие споры… О, она не разочарует его – что-то было в них общее, что-то такое, отчего девушка понимала его без слов, будто он являлся продолжением её. Хотя, скорее, она была продолжением него – в их жилах когда-то текла одна кровь, а теперь она стала его созданием… Их связали узы сильнее смерти – она чувствовала каждую из раскалённых нитей, знала – с течением времени они лишь окрепнут.       Аро, безусловно, будет её обожать – она умела добиваться любви, и он не станет исключением.       – О чём замечталась, сестрица? – он самыми кончиками пальцев скользнул по её плечу и тихонько рассмеялся, словно бы зная все её самые потаённые мысли. Она же мечтательно вздохнула и уткнулась носом ему в ладонь. Золотом разгорался на востоке день.       – Как думаешь…       – Правильно. Или ты боишься осуждения? Чьего, позволь узнать?       – Ничуть. – Дидима для наглядности собственных слов гордо выпрямила спину, любуясь улыбкой брата – никому он не дарил подобной! Она не обманывалась и едва ли думала, что заслужила его доверия, но знала – с ней Аро почти не носит масок, не прячется и не скрывается.       – Быть может, я даже создал тебя для себя…       – Терпеть не могу эту твою привычку.       – Какую? – его глаза округлились в невинном изумлении. Как она может на него злиться?         – Говорить то, что я хочу услышать.       – Ах, сестрица, так ли уж не терпишь?       Поцелуй убедил её – она очень даже терпит его речи, особенно когда они подкреплены таким образом. Только вот в его глазах ей чудилась насмешка, точно он знал гораздо больше, чем говорил.       Дидима выбросила лишние мысли и позволила себе самую большую роскошь – просто быть счастливой. Здесь. Сейчас. С ним.         Верить ему.       – Я против, – Маркус злится и не сдерживает раздражения. Как ей только в голову может прийти такое? Она не будет рисковать – он не позволит, и точка. Радость, которой сейчас не должно было быть, теснила грудь – он-то уже успел забыть, насколько его жена упряма. Пытаться образумить её всё равно, что пытаться поймать смерч за хвост. Маркус знал – он проиграет, но всё равно продолжал настаивать. Вдруг в этом новом теле Дидима более сговорчива?       Она смотрит на него холодными глазами – смотрит долго, выжидающе, словно змея.       – Так надо. Убивший меня должен пасть от моей руки. Никак иначе.       – Опасно, Дидима. Я не позволю, – он готов зарычать, но только тихо шипит, сам себе удивляясь. Почему она никогда не слушает его? Мёртвые боги, она упрямее своего брата! – Я не могу потерять тебя ещё раз. Я не позволю тебе рисковать.         Она подходит к нему – прекрасная, живая, обхватывает ладонями его лицо, заглядывает в глаза; счастье кружит голову. Да как он может ей что-то запретить?.. Но страх душит, лишает воли – он готов закрыть её, запереть и сам стеречь, только бы больше не было той бездны боли, горя и отчаянья. Дидима должна жить.       Любой ценой.       Но что делать, если сама она жаждет только смерти?       – Нельзя нарушать порядок, – шепчет она, целуя. Холодная, холодная, холодная… Но инстинкты уже молчат – они проиграли бой и разуму, и чувствам. – Ничто не способно меня убить, – её губы касаются уха. – Ничто и никто. Я больше никогда не оставлю тебя, Маркус.       Это – именно то, что ему так хочется слышать. Дидима убеждает его легко, без нажима – как всегда. Она прижимается к нему, замирает, вслушиваясь в его дыхание – так тоже было раньше. Он перебирает её волосы, целует их, пропускает сквозь пальцы       Время – прах.       Наконец, он спрашивает, заранее зная ответ:       – Ты знаешь, кто тебя, – голос дрогнул, Маркусу вновь чудится пепел на руках, – убил?       Она улыбается – абсолютно счастливо, беззаботно, но улыбка эта отчего оставляет глубокие рваные раны на его сердце.       – Наверное?..       – Кто? – глухое рычание вырывается из его глотки – злое, животное, густое. Боги, почему же она до сих пор молчит?       – Позже. Сейчас ещё не время. Позволь мне, Маркус, оттянуть момент мести – так нужно. Это время я украду для нас двоих.       Она вскидывает голову, прислушиваясь к лёгкому шевелению стражи за дверьми. Слышали. И потому говорит беззаботно, впервые по-настоящему счастливо:       – А потом мы будем вместе. Навсегда.         – Ты мне лгал, Аро! Ты смеялся надо мной!       Изящная амфора разлетелась на сотню осколков – Дидима на несколько мгновений залюбовалась полётом ярких обломков, а потом с мстительным удовольствием представила, как такое же несчастье происходит с головой её обожаемого братца. Обида душила, но пробуждала не слёзы – ненависть на грани ярости. Девушка чувствовала себя обманутой – он ведь действительно над ней посмеялся.       Он её предал.       Ещё больше Дидиму бесило другое – он знал её настолько хорошо, чтобы сейчас не подходить к ней близко и не пытаться переубедить. Выжидал, прекрасно понимая, как легко остынет её гнев. И она готова была взвыть от бессилия – брат всё просчитал на много шагов вперёд. А что же она? Дидима верила ему, верила беззаветно и не оглядываясь ни на что. Теперь же она остро желала вымыться.       Но было кое-что другое, терзавшее все мысли девушки – её калёным железом жёг стыд. Да как он только посмел докоснуться до неё? И вовсе не важно, что Аро лишь исполнил её желание – потаённое, не оформившееся, о котором она запрещала себе думать... Которого и не было бы, если бы он не подталкивал её шаг за шагом! Дидима чувствовала себя униженной и оскорблённой. Он ей лгал…       Аро действительно говорил ей то, что она хотела слышать.       – Ты ведёшь себя глупо.       Она фыркнула, словно рассерженная кошка, хотя чувствовала себя никак не меньше, чем львицей – только раздумывала, как поудачнее вонзить клыки в шею Аро. Не одной ей должно быть больно.         – Ты мне лгал, – вновь повторила она, не улыбаясь – скалясь. – Ты знал обо всём, видел всё… – она бессильно застонала сквозь стиснутые зубы. Сжала руки в кулаки, тряхнула головой, отчего на пол посыпались серебряные шпильки, удерживающие волосы. – Ты действительно говорил всё, что я хотела слышать – точно знал, какие слова мне были по душе, – голос её переполнился горечью. – Так кто я тебе, Аро? Игрушка?         – Ты не права, Дидима. У меня были опасения, что ты не поймёшь и не примешь моих способностей, – он мягко улыбнулся, и глаза его осветились грустью. Что-то надломилось внутри неё – одним только взглядом Аро пробил брешь в её ледяной броне. Как он может не знать о своём влияние на неё? Душа её переполнилась горечью. – Я не хотел потерять тебя, страшился твоей холодности. Ты бы отвернулась от меня, Дидима! Я жаждал нормально жизни, того общения, где ты бы не оглядывалась на мои… таланты, где я не был бы для тебя больным, – он говорил так безутешно, честно, и она почти верила… а потом вспоминала все те хитрые взоры, слова, ранившие в самое сердце, отчего обида растворялась в крови с такой же лёгкостью, словно это был яд. – И я оказался прав – ты отвернулась от меня, сестра.       Только ей не хотелось признавать иного – Аро мог её использовать. Она, может, и была младше его, но наивностью никогда не отличалась – за те годы, что они путешествовали вместе, невозможно оставаться слепой.       Она не стала ему больше ничего отвечать, подавляя желание подойти, утешить – брат выглядел настолько несчастным, отчего у неё защемило сердце. Гнев её остыл, позволяя быть разумной. Но время быть великодушной ещё не пришло.       Пусть пострадает, решила Дидима. Она найдёт способ сделать ему также больно, как и он – ей.       Это была не первая их ссора, но первая, оставившая глубокие обиды и разверзшаяся пропастью непонимания.         Дидима ушла, а Аро не стал её провожать – оба прекрасно знали, что она вернётся.       Без него она – слабая, разломанная. А он?.. Она теперь и не знала.         Только вернулась Дидима с мечтами о другом – том, которого повстречала в глухой деревушке в горах. Том, имени которого она решила не спрашивать и которому не назвала своего. Том, который горячо пообещал обязательно отыскать её.       Тот, который... Аро лишь посмеялся над ней.       А он, Маркус, действительно нашёл её.