Немёртвая

      Сульпиция была необыкновенно красива – ради таких женщин совершают подвиги и сворачивают горы, чтобы получить в награду лишь один взгляд; даже небрежно упавшие на лоб волосы казались дополнением и без того идеального образа. Все её движение, слова, взгляды – всё дышало такой природной силой и достоинством, что окружающие невольно задерживали дыхание. Она гордо держала голову, а уж её осанке и умению держаться позавидовали бы первородные царские дочки. Впрочем, она ведь и была таковой – последней дочерью великой Республики, в чьих жилах ещё текла кровь сабинянок и первых латинян.       Дидима завидовала.       – Я так рада с тобой познакомиться, – Сульпиция замялась, сделавшись трепетной словно первый весенний цветок, – сестра. Аро много рассказывал о тебе.       Даже по меркам бессмертных её кожа была безупречной – гладкой, мягкой, будто бархатной. И в переплетении пальцев руки Дидимы казались неуклюжими, детскими даже, пусть и внешне едва ли Дидима выглядела сильно младше. Но на фоне совершенной во всех смыслах Сульпиции, сама она чувствовала себя нескладным подростком, сдуру примерившим платье старшей сестры. Сульпиция, лишённая всяких способностей, источала непоколебимую уверенность в собственном превосходстве. Но хуже всего другое – она казалась идеальным дополнением Аро, его продолжением и отражением.       – Я теперь понимаю, почему он так тщательно скрывал тебя от нас.       Сульпиция опустила ресницы – в притворном, игривом смущении.       – Нам было нужно немного времени на двоих.       Вспыхнувшее в душе чувство, яркое, жадное и запустившее когти под кожу, ошарашило Дидиму своей первобытной силой. Оно одновременно было и не было ненавистью, в нём звучала обида покинутого ребёнка и уязвлённое самолюбие женщины.       Ревновать Дидиме приходилось впервые.       Маркус за спиной коротко рассмеялся. Дидима принудила себя улыбнуться. Она так и не рискнула ему рассказать... и никогда не рискнёт. Он примет её безусловно, беззаветно, как принимал её даже сейчас с мелочной, недостойной ревностью, но она причинит ему боль.       О, боги, как же она злилась!       Сульпиция была ходячим упрёком ей.       Она не могла сказать, назло кому поцеловала Аро – нежно, как в первый раз, в самый уголок губ, изливая в него и ярость, и тоску, и обиду за долгие три года отсутствия. А он вдруг улыбнулся той знакомой только ей улыбкой и прижал к себе сильно-сильно, отчего стало трудно дышать.       Глупо. И Маркус смотрит. Но он – привык…       – Я так скучал, сестрёнка.       Стоило ли ревновать?..       Теперь Дидима смеялась искренне, словно ребёнок, впервые увидевший радугу; счастье пело и кружилось в воздухе, путало мысли, пьянило без вина. И это Маркус ей тоже простит.       Только вот Сульпиция не была больше счастлива.           Сульпиция смотрела на своё отражение, выискивала недостатки, которых не было, заправляла волосы, сплетала в роскошные косы. Зеркало отражало совершенство. Конечно, существовали женщины прекрасней – та же Хайди, роскошная и роковая, словно сладкий яд, или вот Чармион, обладавшая грацией лесной нимфы, но им не хватало… достоинства, которое человечество растеряло с веками.       Она была последней истинной дочерью Рима.        Правда, Сульпиция не могла похвастаться происхождением – бедная сиротка, преданная родом, из крошечного пропахшего рыбой городка, но был Аро, и он помог ей вспомнить, кем она всегда была. Она не смела даже подумать разочаровать его. Маска, вылепленная им из её податливой души, намертво приросла к коже, стала неотделима. Время лишь довершило образ, оставив от человеческого – а ведь она понравилась Аро смертной, озлобленной девчонкой, не гнушающейся крови! – полустёртые обрыв снов-воспоминаний.       Она стала его лучшим творением, ведь только королеве дозволено быть рядом с королём. Её безупречное лицо не изменило отрешённого, слегка сонного выражения. Сульпиция давно разучилась улыбаться.       Она приложила к вискам пальцы, будто в приступе мигрени. Ей вдруг захотелось сорвать роскошные гобелены со стен, разрушить башню до основания, освободиться… и приползти к нему назад, пройти любое унижение, снести заслуженное наказание, лишь бы Аро с ней вновь заговорил…       Сульпиция не видела мужа… два? Три? Пять дней? Месяцев? Или лет? Здесь не существовало времени.       Она давно проиграла.       – Душа моя, – его голос лишал воли.       У Сульпиции не осталось гордости – только собачья радость от его прихода.       Ей давным-давно стоило упасть на меч. Ах, если бы она только могла!..            – А она и правда хороша. Есть что-то такое в римлянках, – протянул Маркус, поглаживая её спину самыми кончиками пальцев, и, млея от невесомой ласки, Дидима не могла на него злиться. Не получалось.       – Ты дразнишь меня?       – Отнюдь. Удивительно красивая женщина. Гордая.       – Неужели завидуешь?       – Нет. Моя-то лучше.       – То-то же.       Дидима лениво потянулась, купаясь в искреннем восхищении Маркуса, и его любовь, необъятная, как небо, согревала её лучше самой сладкой крови. Но чего-то не хватало. Ощущение было неполным. Так глупо!       – Я не полюблю её, – призналась она наконец. Маркус поймёт. Он всегда её понимал.         Маркус вздохнул и вдруг стал серьёзным; ей захотелось разгладить собравшиеся морщинки на его лбу. Поцелуй-обещание. И совсем капельку счастья – она так не любит, когда он грустит. Вздох удовольствия.       – В этом вы с братом похожи.       Дидиме нельзя было испытывать радости.       ...но она ликовала.           Сульпиция испытывала какое-то извращённое чувство удовольствие, глядя на опустошённого, выжженного горем Маркуса. Ей не было жаль. Она ненавидела Дидиму. Да и Маркуса – тоже.           Сульпиция больше не раздражала её – напротив, дразнить дорогую невестку оказалось весьма весело. И Аро не одёргивал, а, кажется, даже забавлялся, глядя на противостояние двух женщин, выясняющих границы власти. Теперь и Дидима видела то, о чём умалчивал Маркус – братец искусно притворялся; иногда ей было даже жаль Сульпицию.       – Ты меня избегаешь, сестрёнка?       Дидима отстранилась, ускользнула от прикосновения брата, ведь мысли, от которых ей самой делалось тошно, роились на самой поверхности разума. От них не было спасения – она не могла задушить их ни волей, ни забыться в объятиях любимого мужа! Навязчивая идея оплетала душу терновым кустом и росла чудовищно быстро.       – Не хочу красть время у твоей жены, – даже улыбка – и та сплошная ложь.       Просто думать – уже предательство. Маркус не заслужил подобного. Он ласков, он добр, он, в конце концов, любит её! И она… она тоже не мыслит себя без него. Тогда откуда… как… почему? Отчаянье оказалось горьким на вкус.       – В чём дело, Дидима? Чем я тебя обидел? Ты совсем не рада за меня?       Он был так близко, что его дыхание касалось кожи, а голос – невообразимая грусть; Аро ведь тоже скучал. Получается, что она предавала и его тоже? Дидима не видела выхода…       …она хотела обоих. Чудовищно. Немыслимо. Это... предательство.       – Не смей меня трогать!       Он смотрел на неё со странным выражением в глазах – с тем тёмным, тягучим и животным, у которого не имелось названия; Дидиме сделалось не по себе. Теперь – не сбежать и не спрятаться, ведь кроме совести – палача жестокого, неумолимого, её секрет знает и Аро… Он, конечно, станет её презирать.       Поцелуй долго ещё жёг губы.         – Ты совсем не умеешь делиться, сестра.       Дидима бросила на него дикий, рассерженный взгляд. Как будто он умел!           – Ненавижу её! Ненавижу! Ненавижу!       Сульпиция – вырвавшееся из тесного плена пламя, вспыхнувший жаром уголь; она шептала, исходя страхом и презрением, но казалось – кричала. Спустя тысячелетия мерзкая тварь вернулась, чтобы вновь портить и забирать. Так просто не бывает!         Так не должно быть! Разве мало она страдала?       Боль когтила тело подобно соколу. И не было спасения.       – Ну же, дорогая, – вздох, полный разочарования. Аро смотрел на неё, и ей, сейчас такой жалкой, слабой, сделалось страшно. Она целовала его руки, умоляла и проклинала… холодный взгляд. Равнодушный даже.       – Скажи, что всё неправда. Пожалуйста, Аро…       – Ты по-прежнему любишь меня, Сульпиция?       Возмущение заглушило боль, и женщина, разъярённая, как дикая кошка, едва не вцепилась супругу в лицо. Он смеет сомневаться?       – Дорогая… любимая… душа моя… Я тебя иногда чуть-чуть боюсь, – он улыбался грустной, уставшей улыбкой.       До чего сладкая ложь, и слова ласкали слух, успокаивали зудящую боль.       – Выслушай меня, сердце моё. Я отчаянно в тебе нуждаюсь.       Сульпиция всегда ему верила.