Немёртвая

      Комната благоухала цветами – их, самых разных и, порой, причудливых, здесь было великое множество: иссушенные бутоны диковинных растений, хранившие лишь тень аромата, и живые, сладко пахнувшие орхидеи, способные своим дурманом вскружить голову; тяжёлые увядшие розы, роняющие лепестки на изящный столик из светлого дерева, и невзрачные ромашки, вылупившие жёлтые глаза-пуговички; букеты и венки, поражающие причудливостью форм. Царство запахов соревновалось в роскоши с царством красок – небрежно разбросанные ткани, стоившие целое состояние, создавали пёстрое покрывало вокруг. Тяжёлая парча, переливающаяся всеми оттенками золота, и призрачный, лёгкий, словно туман, шёлк; нежнейший, как кожа ребёнка, бархат и красноватая дымка шифона; грубо вытканные гобелены и драгоценные меха. Нитки, пяльцы, напёрстки… Здесь был особый, хаотичный уют – всё находилось на своих местах, несмотря на внешнюю разобщенность, точно бы хозяйка покоев только-только находилась здесь, занятая делами, но ей пришлось в спешке уйти. Ничто не нарушало идиллии.            Корин с трудом понимала, что с ней произошло и что её теперь ждёт, но пока была сильна жажда, это и не имело значения. Ей всё ещё было дико убивать и насыщаться подобным образом, но голод ставил на колени и легко переламывал хребет. Когда же он отступал, то молодая женщина страдала – о детях, её милых крошках, которых ей больше никогда не увидеть! Что за жестокая судьба? У неё было мало радости в жизни, а теперь её лишили последнего. Аро, утешая её верными и мудрыми словами, говорил, что она всё поймёт со временем – стоит только жажде отступить. Корин почти не слышала в его голосе легчайшего упрёка, ведь она действительно не слишком понимала ценность дара бессмертия. Решили за неё – это было привычно. Она, в конце концов, подчинилась, поверив в речи господина. Её дети не будут мучиться и не испытают нужды. Так он сказал, и она верила.       Корин не признавалась себе – ей очень нравилось новое отражение; она уже была не молода, разменяв четверть века, но волшебная сила, поцелуй вечности, вернула её телу, порядком изношенному тяжёлыми беременностями, сок. Теперь она могла сойти за госпожу, а не за рабыню. Совсем не важно, что в глазах её плескалась кровь. Однажды она перестала почтительно склоняться в присутствии жён повелителей. Однажды она позволила себе более твёрдый голос и броские наряды. Однажды она с затаённым удивлением, от которого что-то оборвалось внутри, отметила – Маркус, третий и самый молчаливый господин, очень красив…           Дидима сидела на уютном диванчике и рассматривала комнату Корин. Она уже не делила окружающее на приятное и отвратительное, но память подсказывала ответ – у этой женщины был отменный вкус. Рассвет занимался за окнами.       Дидима ждала.       Скоро всё закончится.           Хрустальные и хрупкие мечты Корин рухнули раньше, чем она нашла название тому сладкому томлению в груди при каждом появлении Маркуса. О нет, он не был к ней жесток, но его честность что-то убила в ней. Она оказалась не нужна – мужчина говорил об этом просто, как о чём-то само собой разумеющемся. Ставил перед фактом, а ей от его почти ласкового тона становилось тошно. Конечно, он всё знал! Не мог не знать… Потом стало хуже – Маркус не принял её помощи, не позволил облегчить своё страдание и не допустил даже просто быть рядом. Горе это было не менее сильным, чем то, давно пережитое, от потери детей. Но прошло время и Корин смирилась, как смиряются и приспосабливаются все женщины. Ей позволялось иногда его видеть – этого было довольно. У неё никто не мог отнять мечты – те, в которых именно она излечивала его чувства, заменяла и выталкивала из его памяти мёртвую жену… Те, где они были счастливы – она и он.       В конце концов, Корин если и делила его с кем-то, то лишь с его собственными воспоминаниями. Не так больно, как если бы она видела его рука об руку с супругой… И ей совсем не хотелось признаваться себе – эту женщину, уже мёртвую, чью память приходилось чтить, она не любила и не относилась к ней с должным уважением. Соперница… Ядовитая ненависть расцветала в её душе, неправильная и горькая, отравившая даже воздушные мечты. Может, поэтому Маркус и не принял её – Корин так и не удалось стать таким же ярким светом, каким была Дидима.       Пьющие кровь лишены возможности выплёскивать горе в слезах, и оно росло в Корин, отравляя её беззаботное существование. Иногда она ненавидела Маркуса, чтобы после страшиться своих мыслей; иногда презирала себя, растерявшую уважение к его скорби; иногда ревновала к Дидиме – мёртвой, но так и не отпустившей его.             В пёстрой комнате стояла звенящая тишина – ни дыхания, ни шевеления, ни движения воздуха, будто здесь никого и не было. Тени свивались у ног Дидимы, словно послушные собачки; сама же она отстранённо глядела в окно на болезненно-посеревшие утренние сумерки. Если и осталось в мире то, чего немёртвая не любила, так это солнечный свет. Она недовольно поджала губы.           Корин отказывалась верить словам, донёсшимся и встревожившим их спокойный мирок на вершине башни – мёртвые не возвращаются! За что боги оказались к ней так жестоки? Оживление Сульпиции и Афинодоры вопреки всему передалось ей, разбудив здоровое женское любопытство – Корин предстояло лицом к лицу встретиться со своим самым страшным кошмаром, одолевавшим её на протяжении всей вечности. Она, конечно, желала Маркусу покоя, но не могла быть до конца искренней – он ведь собирался быть счастлив! Знать, что он тоскует по мёртвой, и видеть его с другой… Она посчитала за лучшее всячески избегать и его, и Дидимы. Не вышло. До неё доходили слухи, и этот противный шёпот отравлял жизнь.       Корин очень жалела, что не способна почувствовать свой дар на себе. Она нуждалась в покое и умиротворении.         Когда же в узком каменном коридоре, спускаясь от жён к себе, Корин увидела ту, чья память так отравляла ей жизнь, то не сдержала шипения. Существо перед ней, глядящее абсолютно пустыми, рыбьими глазами, конечно, никак не могло быть той самой Дидимой, которую все так превозносили. Однако именно Дидимой оно и было. Или утверждало, что было. Разница не велика – Маркус поверил, и лишь поэтому, сколь бы опасна она ни была, от неё не избавлялись и не изучали так, как обычно изучают всех диковинных созданий.         Корин подавила в себе желание тут же броситься прочь – или же уничтожить соперницу? – и онемевшими губами произнесла дежурное приветствие, ощущая, как внутри, словно яд, расползается холод страха. Дидима ответила бесстрастно, продолжая смотреть на неё, ничего не спрашивая, но и не уходя. И когда Корин, наплевав на все условности, прошла мимо неё, то почувствовала ледяное дыхание Смерти, исходящее от этого странного существа. Сладковатая вонь на мгновение ударила в ноздри, заставив взбунтоваться инстинкты, а потом всё прошло, будто ничего и не было. Взгляд немёртвой жёг Корин до самых дверей её покоев. Она уничтожила тот великолепный наряд, в который была одета, и долго пыталась отмыть с тела аромат немёртвой, который, казалось, въелся в кожу. Замарал саму её суть.        И это – Дидима, которую сравнивали с солнцем? Это – беззаботная и весёлая Дидима, дарившая всем вокруг тепло? Это – Дидима, способная сделать любого счастливым? Корин беззвучно рыдала, оплакивая те крупицы радостей, теперь недоступные ей. Женщине предстояло страшное – смотреть, как несуразное и неизвестное создание, ничего ни к кому не чувствовавшее (Корин была в этом уверена), забирает у неё даже не мужчину – возможность смотреть на мужчину, который никогда не будет её. Она боялась за Маркуса, забывшего об  осторожности – связь действовала на него губительно; он, пусть оживший, сбросивший оковы вековой скорби, казался ослабевшим, точно его пожирала неизвестная хворь. Она пила, сосала из него жизнь!       Теперь страх стал верным спутником Корин – её единственным мужем.       Дидима убивала Маркуса!           В комнате было лишь одно зеркало – в воздушной позолоченной раме, начищенное до блеска и позволявшее видеть себя в полный рост. Красивым женщинам нравятся подобного рода безделицы – можно всласть покрасоваться, подбирая наряд, или любуясь своим отражением. На полу рядом с ним – полупрозрачная сорочка, что принято надевать для услады сначала слуха, а после и взгляда. Целая горка украшений – от старых и уже выцветших, до совсем новых, сделанных с большим изяществом. Дидима без чувства перебирала их, не нарушая тишины. Свет потревожил её, заставив переместиться в более тёмный угол. Она, чуточку нахмурившись, набросила на зеркальную гладь покрывало и задёрнула занавеси, затем поправила перчатки.               – Позволишь? – Сульпиция вошла без стука – королеве он и не полагался. Корин не отложила шитья, лишь подняла на старшую госпожу вопросительный взгляд. – Мне нужно с тобой поговорить.       Женщина догадывалась о предмете разговора, но не ожидала следующих слов, которые произнесла Сульпиция, расположившись напротив и расправив складки на лёгком летнем платье. Она даже не понизила голоса! И в её глазах, уже затянутых молочной пеленой, была такая сильная решительность, от которой Корин сделалось не по себе.       – Дидима должна умереть.               Дидима томно, сладко вздохнула, потянувшись.           Она тайком наблюдала за Дидимой, которая тоже сегодня составляла им компанию – все жёны и их фрейлины были в сборе; именно так они должны были выглядеть с самого начала. Здесь не должно быть Корин, но должна быть Дидима. Кривая улыбка тронула губы – у неё никогда не получалось притворяться. Но Корин, несмотря ни на что, была противоестественно счастлива – кто-то, безусловно очень могущественный, насильно заталкивал в неё ложные чувства, и она не могла им сопротивляться. Её аура – более нежная и слабая, оттеняла блеск дара немёртвой, благоухающий сладко, но источающий чистейший яд; Корин, иногда выныривая из дурмана, понимала, что это был не предел.       Лживый, неестественный смех звучал в воздухе.       Корин хотелось кричать от бессилия, но мысли её тупели, гасли, а горести становились такими незначительными... Она привыкнет, как привыкала прежде, и возможно даже образумит Сульпицию. Маркус не должен больше страдать.       Корин всё расскажет Маркусу.       Он не может снова потерять жену. Это убьёт его. Окончательно.           – Ты вспоминаешь, Корин?       Дидиме никто не ответил. Счастье расползалось по полу, вытекало за двери.            Боль накатывала волнами, то подступая к самому горлу, то почти исчезая, оставаясь зудящим ощущением на задворках сознания. Корин не доводилось испытывать подобного – ни во время обращения, ни однажды, когда она по глупости попросила Джейн применить на себе дар; сейчас всё было хуже. Наверное, подобный животный ужас, от которого подкашивались ноги и застывал крик в горле, испытывали её жертвы – все без исключения, когда ощущали неминуемое приближение смерти. Сейчас из неё тоже пили «кровь» – женщина чувствовала, что слабеет, будто кто-то по капле вытягивал из неё энергию; язык не слушался, и она не смогла позвать на помощь – упала на пол подобно лепестку цветка. Шагов Корин не услышала, скорее просто почувствовала чужое присутствие, как затравленный зверь ощущает стрелу в своём сердце раньше, чем она будет спущена с тетивы.       Дидима была неотличима от тени – почти такая же бесплотная и невесомая; она широко улыбалась, показывая устрашающие клыки. Корин хотела броситься прочь, но тело будто онемело, отказавшись подчиняться; ей оставалось только наблюдать.       – Умирать страшно, я знаю, – холодный голос немёртвой прозвучал почти ласково, точно успокаивая. Корин, тяжело вздохнув, обмякла.– Мне жаль.         Отчего-то Корин ей поверила.           Дидима молча наблюдала за неподвижным телом и не понимала, почему женщина у её ног продолжает отчаянную схватку со смертью. Бессмысленную схватку – Корин была обречена даже раньше, чем она оставила на ней несколько некрасивых укусов. Ей вовсе не хотелось причинять лишней боли – она убивала, потому что была голодна и из-за того, что именно эта женщина, питавшая крепкую привязанность к Маркусу, станет первой из многих. Жизнь перетекала в её тело, напитывая его, и для этого ей вовсе не нужно было вредить сильно физически – только оставить свою метку, создать своего рода связь. Холёная Корин, познавшая в своей жизни безответную любовь, была исключительным лакомством.       – Ты сильнее, чем я думала. Обычно сдаются гораздо раньше. Из-за чего ты так не хочешь умирать? Почему сопротивляешься?       Сопротивляешься? Корин ещё видела и чувствовала всё вокруг – до болезненности остро; краски приобрели небывалую яркость, точно она, вампир как пару тысячелетий, вдруг переродилась ещё раз. Дидима будто светилась изнутри, и, обречённая женщина знала, это происходило из-за её жизни, которую та легко, играючи забирала. То, что испытывала Корин, мало походило на сопротивление – как можно это делать полностью обездвиженной? Но… Маркус не должен пострадать. Она цеплялась за мысли о нём, убеждала себя, что должна оградить и что не имеет права отступить, отчаянно пыталась сбросить оцепенение и завыть. Умереть от его руки было бы не страшно… Она ушла без единого вздоха и уже не слышала скрипа открывшейся двери.       Зато горестные стенания Афинодоры, первой увидевшей будто съеденное чумой тело дорогой подруги, было слышно на много миль вокруг. В пёстрой комнате плясала       Смерть, сладко благоухая счастьем.       Яркая заря, разукрасившая побледневший небосвод всполохами пурпура и янтаря, пыталась заглянуть в окна.       В тот день оплакивали не одну Корин.       Что ж, Дидима готова была умереть снова. И снова, и снова, и снова...