Немёртвая

      Дидима... замерзала?       Нет, скорее застывала, как застывает всё живое с наступлением зимы в тех далёких-далёких, диких краях, что однажды они посетили с братом. Тогда ещё их было только двое, и воспоминания эти окрашивались теперь дымкой лёгкой грусти и сожаления. Она хорошо помнила снежинки на своих ладонях, каждая из которых была особенной, и брата, тихонько посмеивающегося над её детским восторгом. Всё было так просто. Легко. А сейчас... не получалось. Они не то, чтобы ссорились или выказывали недовольство друг другом, но часто – слишком, кажется, часто – находили способы задеть. Он знал худшую её сторону, она – его секреты, и это позволяло сохранять равновесие.       Короткий вздох.       Бездушные звёзды слепо смотрели с небес.       А ведь она и правда устала. От планов этих, так завораживающих её раньше, от какой-то мелочной, недостойной вражды с Сульпицией, которую у неё не хватало сил прекратить из чистого упрямства, от будущей войны, что уже топталась на пороге. У её ног положат новый, лучший мир, выкованный в горниле грядущей бойни – о, Дидима не сомневалась в единственном исходе для нынешних царей и богов. Аро, конечно, проявит великодушие... когда не останется почти никого. Или и тех убьют, повинуясь уже Маркусу? Он сказал, что им не нужны свидетели былых порядков. Они лишние в их будущем.       Дидима крепко зажмурилась, ощущая, как ноет, сжимается сердце.       Брат забирал у неё мужа. Наказывал. Ведь и правда, в этом новом мире она тоже не нужна. Как не нужны станут Сульпиция и Афинодора, потому что для удовлетворения амбиций Аро их необходимо устранить из фигуры более устойчивой – триумвирата. Она уже видела это в брошенных фразах, полных беспокойства, в озвученных невзначай страхах, в заботе... О, Дидима знала брата!       Она не хотела с ним воевать, но и смириться не могла.       – Ты несчатна, Дидима. Почему?       Маркус подошёл не сразу, а опустившись подле неё на благоухающий ночными цветами луг, взял её тонкие пальцы в свои, принялся сосредоточенно их перебирать, будто во вселенной не было занятия важнее. Она улыбнулась ему улыбкой, которую не дарила никому больше, и прижалась лбом к плечу, мерно вдыхая и выдыхая, напоняясь и переполняясь им. Он пах весной и солнцем.       Он пах счастьем.       – Я расстроил тебя?       Дидима мотнула головой, купаясь в его обожании и любви, за которую он ничего не просил. А она ведь проверяла его – тогда, раньше, проверяла жестоко, и, пожалуй, даже зло. Люди не выполняют брошенных сгоряча обещаний! И как только не потеряла? Дидима прислонилась щекой к изгибу его шеи. Ей раз за разом казалось, что её сердце вот-вот застучит, потому что нельзя же молчать, когда внутри бушует шторм.       Невозможно привыкнуть.       Он невозможный.       – Немного. Но, – счастье заискрилось, заплясало в ночном воздухе, проникая в Маркуса с каждым вздохом и прикосновением, – не рядом с тобой, – улыбка тронула губы, озарила лицо. – Только не с тобой, – она провела подушечкой пальца по нахмуренным бровям Маркуса, словно пытаясь разгладить суровое выражение его лица. Они ссорились, конечно, как и все, но эти ссоры не оставляли в ней гадливого осадка, как было прежде с братом. Она могла не уступать и не быть в том виноватой. Он никогда, ни разу не посмотрел на неё с чувством превосходства.       – Врёшь, – в его глазах бездонная грусть.       – Вру, – соглашаться с ним так просто, а лгать – невыносимо. – Но... – она снова зажмурилась, ощущая, как чувства сплетаются воедино, заставляя говорить, и слова эти, опасные, глупые нельзя уже было удержать. – Я хочу уйти, Маркус.       Да она и не хотела молчать. Пусть.       Он не согласится, и было это спонтанным, сиюминутным выражением застарелой обиды и ревности, отравлявшими её день за днём. Маркус подшучивал над ней, говоря, что она не умеет делиться, вот и сейчас – она лишь хотела быть единственной, первой, а не делить мужа с целым миром, властью... и братом. Это пройдёт, убеждала она себя – Маркусу нравилось неотвратимо приближающееся будущее, она видела его увлечённость, жажду и амбиции, которые наконец получат применение. Он будет прекрасным императором, только вот она, как оказалось, совсем не подходила на роль его императрицы. Она вдруг и сразу осознала всю глубину своего неприятия.       Всё это было для неё... чужим. Бессмысленным.          Клетка.       Она была нужна Аро ровно до тех пор, пока беспрекословно ему подчинялась. И сейчас, здесь, сомнения оплетали сердце, что и он, такой другой, тоже... не отречётся, нет, но оплетёт заботой. Любовь бывает разной. Она теперь понимала.       – Прости, – губы прикоснулись к губам. – Я сама не знаю, что говорю.       Маркус взял её лицо в ладони.         – Когда?         Звенящая тишина. Мёртвый покой. Траур.       Скорбь пронизывает старые камни, въедается в окаменевшие души. Никогда прежде, ни в одну из пережитых войн, Вольтури не теряли никого важного. Немыслимо. Невозможно. Невероятно.       И всё же их королева мертва, как и мертва другая, чужая их миру.       Мертва дарующая утешение Корин.       Почти мёртв один из правителей, а другой должен быть убит горем.       – Господин, – Рената склоняется низко, и слова режут звенящее безмолвие. Ей так невыносимо страшно увидеть в глазах бога пустоту, что сама она не смеет поднять взгляд от пола. Она просто остаётся рядом. На всякий случай. И хочется думать, что сумеет остановить... или исполнить приказ?       Рената вздрагивает всем телом.       Аро смотрит на названого брата – на его скалящуюся голову. Жизнь в нём ещё бьётся, и невидящие глаза отнюдь не слепы. Рената слышала, что сказал Кайус, и это тоже заставляет свиваться страх подле сердца.       Их жизнь теперь состояла из невероятного.       Кайус просил о милосердии!       – Брат у себя? – уголок губ у него дёргается, будто он собирался уточнить имя, а после понял иронию. – Хорошо, – ответил он на короткий кивок. – Не в настроении, конечного же. – Он бережно опускает голову в устланный бархатом ящик и не собирается, кажется, в ближайшее время проявлять милосердия. – Пусть его охраняют. Тщательно.       Рената вскидывается, почти скалится – что-то в его голосе прежнее, знакомое до боли.       – Мы ждём гостей, господин?       – Возможно. Будь готова ко... всякому.         У него совсем не мёртвый взгляд.           Дидима, к собственному удивлению, не испытывала нервозности. Не пресловутая лёгкость, но ощущение будущего, которое принадлежало ей. Она отбросила прочь сожаления – у неё ещё будет время. Много-много времени. Чтобы грустить – тоже.   Беззаботная улыбка.       – Ты снова похожа на себя, сестра. Будто светишься, – Аро смотрел на неё из тени, и там, в переплетении ветвей казался нереальным. Гостем из другого мира, каким он, наверное, и был.  Ему тесно в привычных рамках и мало отведённой жизни – так было с самой первой их встречи. Ему всегда мало... Дидима хотела бы знать, когда он остановится. Она не верила в другой исход – на свете не родилось ещё существа, равного ему, и, зная брата, родившись, проживёт оно недолго. Сжалось сердце. Она будет скучать.       Она уже скучала.       – Ты будешь разочарован.       – Тобой? Не помню, чтобы это случалось хоть раз, – он лукавил, и оба это знали. Но сейчас это не имело никакого значения. Он любил её, конечно, однако она не подходила больше для его выполнения его амбициозных планов – её дар, её несерьёзное отношение к жизни, её упрямство... Впрочем, разве последнее не было одним на двоих? И разве во многом не он сделал её таковой? Ей не нравилась эта мысль, но... Кажется, она наконец повзрослела.       – О, не спорь. Я всегда, Аро, несла на своих плечах, – одно из которых выразительно дёрнулось, – тяжёлый груз твоих ожиданий. – Дидима подходила не спеша, шаг за шагом, и сцепив руки за спиной. Девочка-девушка, замыслившая шалость, только вот в глазах её – бездонная грусть. Однажды Сульпиция тоже почувствует эту ношу, но к тому времени время её бунтов пройдёт. Согнётся или сломается? Даже у хорошей стали тоже есть предел прочности. – Ты будешь зол.       – Да?       – И расстроен.       – Мне стоит тебя опасаться, Дидима. – Он всё ещё улыбался, глядя на неё сквозь полуопущенные ресницы, а ей думалось, как пошёл бы ему венец на волосах. Не по праву крови или рождения, по праву силы. – Пошло, – его пальцы касались её лица, обрисовали тонкий абрис.          – Ни капли! У меня безупречный вкус, даже Сульпиция это признаёт, – она улыбалась, глядя в его глаза. Невозможное чувство близости между ними. Обнажённый разум. Ощущение беззащитности. Сейчас в это долгое-долгое мгновение, пока всё длилось прикосновение, а его взгляд затягивало тенью, она принадлежала ему до самой последней потаённой мысли.       Пальцы его замерли.       Укол страха. Дидима почувствовала вкус злости – Аро, возможно, будет её ненавидеть некоторое время, и гнев его может принять причудливые формы, но он не причинит ей вреда, пусть даже сейчас ногти впивались в кожу сильнее, чем требовалось. И следов он тоже не оставит. Сожаление до краёв, и, кажется, что когда он вот так смотрит, она готова отступить. В который раз.       Она на мгновение смежила веки.         – Эта жизнь не для Маркуса, – Аро обхватил ладонями её лицо.       Короткий вздох.       – Знаю.       – И не для тебя. Ты примешься возражать, но...       – Примусь.       – Ты действуешь опрометчиво, Дидима.       –  И неразумно. Не думаю о последствиях. Не думаю о тебе, – она вскинула подбородок. – Но Маркус меня поддержал, брат. И не улыбайся ты так!       – Мне казалось, что это тебя порадует, ты же пришла за моим благословением. Тебе же хочется, чтобы я был хорошим братом и порадовался за тебя, – он прижался лбом ко лбу. – Маркус поддержит тебя, что бы ты не натворила, сестрица, и примет любую твою правду, даже если он знает иную.       Дидима зашипела.       – Ты снова это делаешь.       – Да?       – Говоришь то, что я не хочу слышать.       – Обычно я поступаю наоборот, правда?       Он невозможен и злил совершенно намеренно, потому что сам в её присутствии не мог мыслить здраво – как не мог никто другой. Она была счастьем, и пьянила сильнее молодого вина, сама испытывая сейчас лишь горечь и печаль. И не было сил улыбаться.       – Отпусти меня, Аро, – тонкие руки обвили его плечи. Дидима спрятала лицо на его груди. – Если эта выдуманная мной жизнь будет так плоха, неужели ты не примешь назад свою непутёвую сестру? Даже ты не настолько жесток. – Её слуха коснулся короткий смешок. – Пожалуйста, Аро.       Он молчал так долго, что казалось – уже не ответит. Она не хотела прощаться в ссоре, уже чувствуя, как оживает вдали от амбициозных планов, неряшливой суеты будущего царства... Клетка. Дидима ненавидела оковы. Разве не Аро когда-то помог ей это понять?       Однажды она вернётся...       ...её мысли оборвал смех, сухой и раздражённый.       – Да. Только ты совершаешь ошибку.       – Знаю.       – Ты всегда совершала ошибки, Дидима.           Челси переполняет тоска. Она пронизывает её насквозь, тянет за волосы, впивается в виски... Мешает думать. Только у новообращённых может быть такой хаос в мыслях, но тогда всё было яркое, новое, а сейчас мир будто выцвел и поблек. Даже кровь и та не приносит удовольствия.       – Уйдём, – она не вздрагивает, услышав голос Афтона, но не ощущает его присутствия. К этим его выходкам у неё давным-давно выработалась привычка. Как и к нему самому. Пожалуй, она его любит – так, как умеет. Он и не требует большего. Идеальный союз.       Челси бросила насмешливый взгляд через плечо.       – Я ведь могу тебя не спрашивать.       Раздражения в ней через край. Она совсем не уверена, что он не посмеет. Её дар вплетается в него, должен отравить, но он смотрит на неё упрямо, не испытывая ни малейшего желания прислушиваться.       – Дикарь.       Афтон отзывается безразличным пожатием плеч. Ему, кажется, вовсе наплевать на её мнение, и она думает отослать его прочь... Он улыбается широко и нагло, будто зная её мысли. Он редко – настолько, что можно пересчитать по пальцам одной руки – перечил ей. И это заставляет против воли слушать.       – Дурно пахнет, Челси. Это далеко не конец.       – А что же? Начало?       Больше потерь, чем ей думалось изначально, но им следовало пожертвовать Маркусом сразу, как бы горько не было его названым братьям. Об этом она высказывалась прямо и откровенно, но... пресловутые родственные узы. Ей не хочется думать, что и Аро обманулся этим странным существом, ведь должен же он был понимать, что тварь следовало убивать сразу же. Не могло оно быть Дидимой! В её потускневшей за долгие века человеческой памяти ещё хранятся осколки воспоминаний о девушке, прекрасной и сияющей, как рассвет. О собственной зависти к этакому воплощению молодости. Челси не верит до сих пор.       Корин и Сульпиция мертвы.       И Маркус. Его, конечно, теперь не оставить в живых.         Мысль эта зудит, раздражает нервы, как песок на постели.       – Уйдём, – повторяет Афтон, и Челси шипит в ответ. – Собери себе достойную свиту, и уйдём.       – Нет, – она глядит глазами холодными, как зимние звёзды. Смотрит долго,и взгляд её откровенен настолько, что может сойти за оскорбление. – Ещё рано.       И это лучший ответ, на который он может рассчитывать.           Дидима ощущала себя окрылённой – она дарила искренние улыбки, расточала великодушие и кружила голову счастьем сильнее, чем прежде, потому что оно жило в ней. Последний кусочек мозаики встал на место. Почти идеально.       Может быть, через неделю или две, когда они останутся с Маркусом вдвоём, она наконец сможет с ним поговорить. Исчезнут секреты, о которых он если и догадывался, то не спрашивал. В новой жизни будет покончено с ложью и недомолвками. Эта мысль, в чём-то, наверное, наивная, не казалась ей важной – она таковой и была.       Маркус не жалел о её решении.       Она верила и боялась поверить. Не хотела его ранить. Видела череду ошибок в их с ним отношениях, виной которых была сама, и испытывала желание исправить. Перерисовать их жизнь с чистого листа. У неё обязательно получится. Будущее казалось ей прямой дорогой, гладкой и ровной, как в римских провинциях. И путь её тоже будет лёгким. Они будут наблюдать за триумфом брата со стороны.       Дидима зажмурилась, подняла лицо к небу. Солнце, что совсем скоро разольётся кровью по морю, целовало кожу, путалось в ресницах. Уже пахло дождём, ещё далёким, но к ночи тот обещал обернутся шквалом.         Ещё час или два, и ей придётся возвращаться.       ...не одной.       Она улыбнулась брату.       – Следишь за мной, Аро?       – Скорее, предугадываю твои шаги, Дидима. Кроме того, – его голос растерял беззаботные нотки, какие, знала она, он дарил только ей, – и я, и Маркус просили тебя не гулять одной. Чужаки, если ты помнишь.       Она жемчужно рассмеялась. Он умел быть грозным, но давно уже растерял способность страшить её.       – Кайус напугал их до полусмерти. И они ушли, Маркус сам сказал. Дикие, – она скривилась, не оставив в памяти о случайных знакомых почти ничего. Дидима положила голову на плечо Аро, а тот обнял её в ответ. – Я улизнула, пока Афинодора была очарована представлением. – Она, конечно, извинится и будет искренне сожалеть. Её простят. Её всегда и все прощали. – И ты разве не хотел навестить ту очаровательную гетеру? – Её ресницы затрепетали, а в глазах искрился смех.       – Оставил её на растерзание твоему мужу и своей жене.       – О, как опасно. Сульпиция ещё не привыкла к твоему стихийному интересу. Ты же вспыхиваешь, – она развела руками, – и ведёшь себя, как порядочная скотина. Это я-то понимаю, что та женщина тебе не интересна сама по себе, а вот моя дорогая сестрица, боюсь, ещё не привыкла. – Она бросила на него хитрый взгляд. – В Чармион что-то такое есть, да? Особенное?       – Я почти уверен, что да, – он на миг стал серьёзен и бесконечно далёк от неё. – Тогда будем надеяться на благоразумие Маркуса.       – И на скрытые таланты очаровательной гетеры.       Он посмотрел на неё искоса, с лукавой полуулыбкой на губах. С ним никогда не бывало спокойно до самого конца, путь даже он не был страшен или откровенно жесток; он будил совсем иное ощущение. Не опасности, нет, а лёгкое беспокойство. Будто в траве притаилась змея. Или тебе только казалось, что она там есть.       Дидима будет скучать.       В глазах Аро отражение её печали.       – Счастье в клетке не живёт.       – Маркус?       – Да. – Он потёр переносицу совсем человеческим жестом, нахмурился. – Забавно, что я вижу тебя насквозь, а он тебя понимает. Это почти нечестно. И...       – Обидно? – Дидима звонко рассмеялась. – Ты, кажется, ревнуешь.       – Ревновал. Впрочем, он – тоже. Ты опоздала со своими признаниями, – он едва заметно улыбнулся. – Это было неимоверно сложно отдать тебя ему. – Его голос стал тише, сломался, будто тонкий лёд. – Ещё сложнее отпустить тебя. Попрощаться.       Пальцы её, утешая, коснулись его лица, обхватили его. Лбом ко лбу. И целый мир где-то там, за завесой волос, что цветом были точь-в-точь, как её. Она ведь не покидает его насовсем...       Уголок его губ дрогнул в резкой, неприятной усмешке. Такую он тоже дарил лишь ей.       – Я не останусь. Не сейчас, – и не потом, как она поняла вдруг. – Мне нужно что-то для себя. Своё. Я задохнусь в твоём мире, Аро.       – Знаю, – слово упало без упрёка, лишь с бесконечной усталостью.       Она смотрела на него и теперь видела в нём лишь это – усталость и тоску, будто он держал на плечах целый мир, и ноша эта вот-вот нагнёт до самой земли. Защемило, заныло мёртвое сердце.       – Всё будет ровно так, как ты задумал, – она поцеловала его в уголок губ – почти как раньше, положила голову ему на плечо. Его пальцы оглаживали шею с невообразимой нежностью. Они будто оказались в начале своего пути – там, где их было только двое. Где она была не до конца собой ещё, а его кривым отражением. И это не было плохо. Просто теперь она знала иной вкус, и стоит ли судить, что после сладкого вина ей не хочется больше пресной воды?       Её терпкое счастье не могло разогнать горькой печали в его взгляде.       – Знаю.       Она вздохнула и смотрела теперь на темнеющее небо.       – Мне будет очень не хватать тебя, сестра.       – Как и мне тебя, брат.       Небо там, на горизонте, прорезала яркая вспышка молнии.       Дидима ещё видела её, коснувшуюся чешуи моря, когда уже была мертва. Она успела подумать о Маркусе и о том, что стоило бы вернуться раньше него, когда голова её упала на траву. Она ещё чувствовала руки брата на своей коже, когда тело её конвульсивно сжалось.       И было пламя. И была боль.       ...она не хотела умирать.