Немёртвая

      Все её смерти после той, самой первой, походили одна на другую.       Раздирающая боль всех оттенков алого. Ледяная пустота, заменявшая душу, переполнялась злобой, яростью и страхом, что этот-то раз далеко не последний, и путь начнётся сначала. Иногда она убивала просто так – а вдруг ей всё-таки повезёт? Вдруг это вот безликое существо виновно?       Ей не везло.       До сих пор.       Дидима, не веря себе, ощутила радость. Лёгкое, как прикосновение весеннего солнца к коже. Пальцы с белеющими костяшками костей пошевелились, потревожив мрак. В пыльном воздухе танцевал пепел, которым она так недавно была. Скрип досок над головой. Люди ещё не чувствовали неладного, ещё были живы. Ненадолго.       И в этом тоже везение.       Она могла очнутся и на солнце, чтобы снова умереть, и такое случалось нередко. Её было достаточно вытолкнуть на дневной свет – вся пугающая суть её скрывала в хрупкой, словно тончайшей фарфор, оболочке. Так умирать было не особенно больно – сгорала она быстро. Хуже были любопытные бессмертные, попадавшиеся на её долгой дороге, совсем не похожей на ту, о которой она однажды посмела мечтать. Когда-то брат размышлял, что в мире их не было и не могло быть места иным богам, но... что-то же было? Кто-то, кого она ненароком позвала, и он ответил на её мольбу, на страх её и на глубокую, как море, обиду. Почему она должна была умереть, только-только начав по-настоящему жить? Одним ударом, что не принёс страданий, её лишили будущего. Она могла ещё осознавать себя, пока горела, но едва ли хоть одно существо в этом мире знало это. Наверное, Аро считал себя милосердным.       К ней. Не к Маркусу.       И все эти дни, пока она пила его, её нисколько не занимало это.       Теперь Дидима помнила всё от начала и до самого конца. И было новое, ранившее больше, чем боль вновь воскрешенного тела  – осколки чувств, что резали плоть острыми гранями. Так вот какой она была?..       Её выгнуло, скрутило, собирая заново.       Всё ещё со стороны, будто через толщу льда, но она знала, видела, что теперь осталось не так уж и много. Ей будет больно, и эта боль будет совершенно новой. Или нет? Она вновь всё потеряет, теперь уже по собственной воле. Ей будет жаль брата? Или она хоть раз в жизни подумает о другом, что был ей предан беззаветно и бескорыстно       Она устала жить вот так.       Не чувствовать. Не быть.       Время, переполненное болью, тянулось лезвием по коже.       Она не могла ещё толком охотиться, да и пока остерегалась – далеко ли ветер отнёс её прах от владений брата? Он будет ждать и будет готов, насколько это возможно в хаосе, который она учинила. Наверное, стоило бы убивать их, разменявших не одно тысячелетие, но её заворожила любовь брата к лучшему его созданию – клану. Безупречный механизм, но такой хрупкий... Нужно было только толкнуть.       Она и толкнула.       В конце концов, Вольтури начались с неё, пусть и были отражением Аро. Его долгожданным и балованным чадом. Его исполнившейся мечтой.       Тьма пошевелилась, прильнула к коже.       Нелепые, если подумать, смерти. За ней следили, конечно, за каждым шагом и за каждым словом, готовые разорвать, стоило ей проявить неосторожность. Только вот оказалось, что счастье, упрямо жившее в самой сути её, первокласснейшая отрава. Они просто не ощутили, как Корин ушла, и позволили Дидиме, переполненной, сытой, выскользнуть. Врочем, недалеко. Она бы спряталась за мужа, наблюдая за бессильно щёлкающими пастями, если бы не Сульпиция.       Сульпицию было жаль.       Немного.       Глупая смерть. Не глупее её собственной – они обе верили одному мужчине и обе же за это поплатились. Дидима перебирала воспоминания. Вот она, так похожая на себя прежнюю, улыбается, склоняется перед Афинодорой, смотрящей с ужасом и непониманием, и исторгает из себя гнилое счастье. Вот меняет выражение лица и спешит к Маркусу, что никогда-то надолго не оставляет её одну – готовая жаловаться и обвинять. Вот рядом с ней возникает рассерженная Сульпиция, и ногти её неприятно остры... Едва ли, сцепившиеся, словно дворовые кошки, они походили на дочерей благородных родов. Они так и полетели вниз, в заполненный солнцем двор, в смертельном, последнем объятии. Дидима драла её горло до тех пор, пока не сгорела. И хотелось верить, что она подарила Сульпиции покой. Зыбкое, полустёртое чувство. Маркус ведь был там тоже, и были слова, которых её память не удержала.       Безжизненное тело дёрнулось.       Не мёртвый. Не живой.       Их посмертие оказалось одинаковым, достойным лучших греческих трагедий, и, наверное, кто-то иной нашёл бы в том восхитительную иронию. Быть может, Маркус всё ещё жив?..       Дидима с удивлением ощутила влагу в глазах.         ...Город, повидавший на своём веку восстания рабов, чуму и бойню, учинённую благородными синьорами, не спал, и тревога его передавалась безмолвным стражам, тенями скользившим по тесным улочкам. Бессмертным не нравилось чувствовать себя уязвимыми совсем по-человечески. Они умирали, конечно, но не так. Совсем не так.       Город закрыл свои двери для чужаков.       Но Дидима совсем не считала себя таковой.         ...Тишина замка не была полной, и покой его нарушался шелестом тихих, на грани слышимости разговоров. Теперь, спустя прошедшие дни и недели, они казались уместными. Клан потерял ещё троих, не знающих ещё, что за дезертирство их накажут быстро и жестоко. Стало больше стычек, ссор, сомнений – раздражение Челси передавалось многим. Им требовалось время зализать раны.       Они ждали и были готовы.       Тень перебиралась из одной роскошной залы в другую. Наблюдала. Впитывала.    Один из владык стал непривычно задумчив, другой – резок, а третий... у его тела не прекращалось бдение стражей, будто бы он, разорванный на части, мог стать угрозой. Темнота на мгновение задрожала и будто бы вздохнула. Вампир потрогал воздух кончиком языка, обошёл кругом усыпальницу и вернулся на своё место. Он только и дёрнул плечом в раздражении – давно ли они стали такими мнительными?       Запертые, как мыши в мышеловке. Даже ночью.       В замке вдруг стало невыносимо тесно. Душно.       Тень наблюдала, как по-детски пухлые пальчики перебирают драгоценные камни, время от времени перетирая некоторые в пыль. На округлом личике застыло упрямое выражение, а в глазах плескалась вина, словно это ей не удалось предотвратить беды. Девочка вымещала бессилие на других, за что и была наказана в эту ночь. И пусть общество брата, так похожего на неё, успокаивало, она терпеть не могла бездействия. Если Деметрий не способен оправдать ожидания Аро, его следует заменить. Найти другого ищейку, получше.       Джейн глубоко вдохнула и шумно выдохнула.       – Скажешь, что не стоило?       – Стоило, просто не у всех на глазах. В частном порядке, – во взгляде Алека только нежность. Он любил сестру и такой – рассерженной, злой и нетерпимой. Он и сам бывал таким. Чаще, чем показывал.       – Они все бесполезны!       Камни рассыпались по полу.       – Они все слабы, – губы Алека растянулись в неприятной улыбке. Он был настроен менее кровожадно, чем Джейн, пусть тоже считал, что стража заслуживает если не наказания, то мотивации. Хорошей, чтобы прочувствовали. И была иная, крамольная мысль – трёпки заслуживал и их создатель. Вещи, о которых не стоит размышлять вслух. Сестра не поймёт.       Или поймёт, но не сразу?       Сумерки за окнами серели, будто выцветали, обещая скорый рассвет. Алек подставил лицо влажному ночному воздуху, и выглянул из окна. Будет ли что-то, если он утянет сестру погулять? Всего на час или полтора. Всем же будет лучше.       Вот она снова вздохнула.       – Послушай, – ласково начал он, обернувшись, и слова застряли в глотке. Потянуло тленом, сладкой вонью разлагающейся плоти. Тварь, что должна – обязана! – быть мёртвой, улыбалась, когтями впиваясь в шею Джейн. Чернота растекалась по венам от неглубоких ран. Она вызывала неприятное, осклизлое чувство.          – Послушай, – также мягко отозвалась Дидима, выразительно дёрнув Джейн за шею. Алек утробно, низко зарычал, и облако его дара поползло по полу. – Не нужно. Мёртвые и так ничего не чувствуют. Я бы хотела, да не могу. – Джейн заскулила, забила ногами по полу. – Но вот в чём парадокс, – тварь улыбнулась, став донельзя похожей на своего брата, – нам оставили боль, о которой вы, поверь, ничего не знаете. Только послушай меня, и сестра твоя останется жить. – Она склонила голову набок, ожидая, а Алек... Алек тонул в счастье.       – Ты...       – Скоро умру, я знаю. Очень на это надеюсь, по правде, – её зелёные глаза окрасились грустью. – Ты знаешь, чего я хочу?       Он замер, так и не совершив прыжок.       – Понимаю.       На пухлых губах Джейн расцвела лучезарная улыбка, а сама она сделалась пепельно-серой.         – Тогда она точно выживет. Подумай, что тебе дороже, Алек. Будь хорошим братом. Не таким, как мой.       Он бросился, когда разжались её руки, и тварь не ушла целой. Оторванной кисти, по-паучьи перебирающей пальцами, было мало. Алек скулил, укачивая израненную сестру и вливая в её жилы яд своего дара; он не стал ждать прихода стражи. Сестра его обязательно простит.            ...Кайус злился, не находя выхода в сложившимся положении – любую внешнюю угрозу устранить гораздо проще, чем угрозу внутреннюю. Он пока не задавал вопросов – не знал, хочет ли получить ответы. В его разуме были предположения, одно паршивей другого, верить в которые он не хотел с привычным для себя упрямством, но всё это ещё терпело. Раз Аро не желал подарить Маркусу покой, то он сделает это сам. Ради них всех. Невозможно, чтобы на этот раз они уговорили его жить. Немыслимо.       Афинодора, устроившаяся на подлокотнике, легонько сжала его пальцы.       Она тоже не задавала вопросов, кутаясь в тихую грусть, что у него никак не получалось разогнать. Из-за этого он тоже злился – теперь уже на себя. Некоторые из его обещаний обернулись прахом.         Молчание зависло топором над шеей.       Кайус иссечённой в битвах шкурой чуял неладное; не так уж не прав был Аро, говоря, что всё ещё не закончилось. Плохо, что тот знал о проступках жены и молчал. Гораздо хуже, что сам Кайус подавил желание свернуть шею Дидиме, когда она появилась здесь снова. Это была их общая ошибка.       Они всё ещё были живы. У них будет время исправить... всё.       Афинодора потрепала его по волосам, улыбнулась уголками губ.       – Живой, – слово показалось слишком громким, ударило по ушам. – Если она вернётся, её нужно брать живой, – Аро смотрел в глаза названого брата, и тот не видел в них и тени бездонного горя. Только упрямую решимость.       – Рискованно, – он повёл седыми бровями. Рената за правым плечом Аро согласно кивнула. Она не покидала своего господина ни на мгновение, доверяя только себе.       – И бессмысленно, – этот голос звенел весенней капелью. Она принесла с собой хаос, прокатившийся по коридорам замка. – И даже лучшие из лучших, – Дидима улыбалась, глядя на брата, и глубоко запустила когти в плоть стража у двери. Казалось, они видели, как жизнь перетекает из него в неё. Его кожа серела, трескалась, её – становилась будто матовой, крепкой. – Ты мне снова не рад, брат?       Брызнуло стекло.       Дрожащее мгновение.       Кайус держал Дидиму за горло, высоко подняв над полом. Может, Афинодора права – им нужно было разобраться и попробовать хотя бы выслушать Дидиму или ту, что звала себя ей. Или Аро прав – создание следовало изучить, прежде чем умерщвлять окончательно. Не могло же быть невозможным упокоить её окончательно! Только вот... Счастье ударило в голову, путало мысли. Счастье не сопротивлялось, только глядело глубокими зелёными глазами. Счастье грустно улыбалось.       – Тебе не стоило возвращаться, чем бы ты ни была, – в голосе Аро почудилась грусть.       – Примеряешь новую маску, брат, – она говорила тихо. Улыбалась, обнажая мелкие и острые зубы. – Ты ему веришь, правда? – Её тело полностью расслабилось, обмякло. – Или хочешь верить. И Маркус верил. И в скорбь, и в преданность... Аро, ты сам в это верил? Что я виновата, что это я не оставила тебе другого пути?       – Довольно.       Рука на её горле сжалась.       – Отпусти меня, – она, запрокинув голову, глядела теперь в потолок. – Это не твоя война, Кайус, и не твои долги. Брат задолжал мне жизнь, – она пошевелила культёй правой руки, будто пробуя пальцы. – Он и тебя разменяет, как разменял меня и Сульпицию. Помнишь, как я удачно умерла? А как удачно Сульпиция потеряла над собой контроль и обличила себя? Это же практически признание, а Аро вновь ни при чём, – едва слышный вздох. – Он и твою жизнь превратит в кошмар, если это будет выгодно. Он не оставил Маркусу ничего, кроме боли, и теперь не даёт умереть, – голос её едва ощутимо дрогнул. – Но ты и сам это знаешь, правда?       Аро смотрел на неё и только на неё. Пальцы его дрогнули, подзывая стражей.       – Чего ты хочешь, Дидима?       – Тебе лучше отойти, жена, – зубы Кайуса щёлкнули. Счастье не помешает ему убивать, ибо война – это уже счастье.          – Смерти я хочу, а умереть не могу.       Он ощущал присутствие жены за спиной, почти видел выражение её лица, как она слегка хмурит брови и глядит упрямо, но в то же время мягко.  Ей не стоило приближаться... Она была смелой, его женщина.       – На самом деле? Здесь, – пальцы Афинодоры прикоснулись к груди.       – Ничего она не чувствует. – Аро не двигался со своего места, положив подбородок на сцепленные в замок руки. Кауйсу совсем не нравился блеск его глаз, как не нравились брошенные немёртвой слова. Отмахнуться от них уже не получалось, они разрастались сомнениями. Как будто ты увидел вдруг на безупречном полотне изъян, деталь, которая выбивалась, и не мог больше отвести взгляда. – Не может или не умеет.       Дидима не сразу ответила; взгляд её померк, потускнел. Из её сдавленного горла вырвался сдавленный звук – не то рыдание, не то смех. Она вся вдруг как-то разом выцвела, будто потускнела. Тело её дёрнулось, словно её протянули по спине хлыстом.       – Выполни своё обещание, Аро. Ты обещал нас отпустить, меня и его, – она дышала часто-часто, глотая слова. – Дай Маркусу уйти, и я, – она снова дёрнулась, замотала головой, – оставлю тебя. Я не смогу подарить ему жизнь, но избавлю от боли. И, может, всё наконец закончится?       Аро выглядел разочарованным.       Дидима улыбнулась, став донельзя живой.       – Или я буду приходить снова и снова, пока ты не останешься совсем один. – Она смотрела теперь на Кайуса, и взгляд её был полон лукавства. – Но ты уже один, правда?       Время замерло.       Кайус разжал пальцы и подарил ей шанс.       Единственный шанс.         ...До рассвета оставалось ещё полчаса. Уйма времени, если подумать. Целая вечность, разделённая на двоих. Дидима баюкала израненную руку, другой вытирая слёзы. Что же он никак не оживает? Но вот собранное наново тело зашевелилось и открылись, полыхнули бешенством глаза.       Счастье искрилось в воздухе.       – Тише. Всё хорошо. Вот она я.       Маркус подскочил, ещё толком не владея собой, глухо зарычал – ощутил тех, кого отправили за ними. Все эти дни время для него текло иначе, застыв в ужасе. Он снова опоздал. Её тело занималось на солнце, рассыпалось прахом, и когда он подошёл... Солнце улыбалось ему и протягивало тонкую руку.       Он вдруг ощутил слабость. Рухнул на колени.       Ложь. Столько лжи. Он сам позволил себе обмануться. Чудовищная правда предстала перед его глазами в том миг, когда Сульпиция, словно фурия, налетела на Дидиму. Она горела не только ненавистью к ней. Она пылала абсолютной преданностью к мужу.       Месть – вот она, восседавшая по правую его руку. Названый брат. Друг.       Его вечное утешение и вечное же наказание.       У него ведь будет ещё шанс.       Дидима коснулась его волос, провела кончиками пальцев по щеке. Кошмар или иллюзия? Он дышал часто, как брошенная на берег рыба. Боль была новой, всепоглощающей. Чёрной. Злой.       – Я настоящая, – она на миг замерла; внутри неё что-то лопнуло, оборвалось. Лицо её осветилось радостью. – Но времени у нас мало. Очень, если говорить начистоту.       Она выглядела иначе. Всё той же, неправильной, странной, но в то же время – самой собой. Маркус купался в её любви – та пронизывала его насквозь, была именно той, которую он помнил. Он, наверное, и правда умер. Наконец-то.       Только вот... жизнь утекала сквозь него.              Он умирал. Здесь. Сейчас.         – Дидима, – он взял её лицо в ладони, чтобы тут же их отдёрнуть. На истончившейся коже оставались следы, пусть даже он дотронулся едва-едва. Она сама прижалась к его руке, мурлыкая.       – Всё хорошо. Правильно. – Слёзы её пахли стоячей водой. – Ты простишь меня, что я решила за двоих? Не могу снова оставить тебя одного.       Мысли, переполненные счастьем, путались, цеплялись одна за другую. Ужас накатывал волнами. Хрупкая, и хрупкость эта сейчас была осязаема. Дидима была холоднее его самого и продолжала остывать. Он почти заскулил. Она умирала тоже?..       – Не надо. О, не сердись, – она спрятала за спину повреждённую руку. – Не со всеми детьми можно играть. – Короткий вздох, на миг прикрытые глаза. – Мне так много нужно тебе рассказать, Маркус, – она положила голову ему на плечо. – Только ты сначала кое-что мне пообещаешь?       Он ощущал противную слабость. Сонливость. Знал, что нужно себя перебороть, встать – её наверняка придётся защищать, если он всё правильно понял. Защемило сердце. За эту боль он себя ненавидел.       – Да.       – Снова не спрашиваешь, что именно?       – Ты меня за это и полюбила, кажется. Не уверен, но я помню твой восторг, когда я тебя тогда нашёл. И то... – он осёкся.       – ...как Аро был зол. Он смеялся надо мной, знаешь ли – я ведь ждала тебя. Так злилась на себя и всё равно ждала, – смех её зазвенел весенней капелью, и там, у окаменевшего сердца, стало тепло. – Не нужно, – она остановила его, прижалась так тесно, будто желая раствориться в нём. – Найди меня на дальнем берегу, Маркус.       – Найду.       Она улыбнулась, и улыбка её была ярче солнца, готового вот-вот пересечь границу ночи и дня. Всё вдруг стало неважным, незначительным... таким бессмысленным. Будто не было этих лет, проведённых в тоске, боли и одиночестве. Дидима говорила, выплетая для них не существующую жизнь. О себе и Маркусе, о том, что помнила и что пронесла с собой сквозь смерть. О брате, с которым её связывало так много – это было исповедью, её болью и грустью. О Сульпиции, о Корин и почему-то о Джейн, которых ей было жаль, и он знал, что она не лгала... О тысяче вещей, глотая слова, ставшими вдруг такими важными для неё. Она торопилась, а он тонул, терялся в дрожащем голосе этом и счастье, что принадлежало ему до самого последнего вздоха.       ...Дидима плакала навзрыд, растирая слёзы по лицу. Плакала некрасиво, безобразно.       Огромное, как небо, горе.       Солнце, будто нехотя, показалось из-за горизонта.       Маркус обязательно найдёт её.       Он обещал.