Crimson Pages

      Они, разумеется, не отъебались.       Более того, к моему ужасу, все трое болтали со мной ещё чаще по мере пути. Лишь на третий, последний день, когда вдали показался монастырь, Эдельгард притихла и замкнулась.       И в этот миг я вдруг понял, насколько она по-своему красива.       Пока Клод и Димитрий не замолкали ни на секунду, я украдкой взглянул на Эдельгард — она шла рядом, не сводя глаз с горной крепости, что, как оказалось, считается самым священным местом континента. Об этом я узнал лишь сегодня. Но, судя по всему, монастырь вызывал у неё не благоговение, а страх.       Я поймал себя на том, что отражаю то же сомнение, что и на её лице — слишком лёгкое, чтобы она успела заметить. Думаю, если бы она знала, что я сейчас на неё смотрю, наверняка бы улыбнулась — или, скорее, спряталась за привычную защитную гримасу. Я начинаю понимать, как легко она уходит в себя. Это… пожалуй, самое искреннее в ней. Будто на миг она теряет контроль над маской, которую обычно носит при других. И мне всё сильнее хочется узнать, что скрывается под этой маской.       Я ненадолго отвлекаюсь на монастырь, когда Клод показывает узкий виадук, соединяющий цитадель с остальными горами. Я мгновенно понимаю: место неприступное. Какая-то часть меня, глубоко внутри, задумывается — смог бы я когда-нибудь взять такую крепость? Но ощущение быстро тает — я молча признаю, что при обычных обстоятельствах это просто невозможно.       Когда к нам подъезжает отряд с лошадьми для знати, нас с отцом, разумеется, это внимание не касается.       Я замечаю, что у всех троих лордов есть свои слуги, и запоминаю каждого. Огромный воин, явно из Дускура, помогает Димитрию взобраться в седло. Недавно там случилась страшная трагедия. Немногие выжившие наёмники из тех мест сражаются с неугасимым огнём — особенно на Глотке. Похоже, этот мужчина не исключение.       Розоволосая девушка с вызывающе женственной фигурой отчитывает Клода со своего седла, пока тот сам забирается на коня. Она выглядит ровесницей Эдельгард, но куда увереннее в своей женственности.       Наконец я замечаю жилистого парня примерно моего возраста — чёрная прядь закрывает ему левый глаз. Он смотрит на меня так, будто хочет проткнуть взглядом. Я отвечаю ему спокойным, ничего не выражающим лицом. Он не отводит взгляда, слушая Эдельгард вполуха. Та вдруг садится в седло раньше, чем он успевает помочь. Похоже, осознав, что задумался, следом он уже не сводит с неё глаз. Догадываюсь — это, должно быть, тот самый Хьюберт.       Спустя ещё два часа пешего пути мы, в конце концов, достигаем монастыря. К тому моменту, как пересекаем мост, уже почти полдень. Заметив на балконе напротив зелёноволосую женщину, пристально наблюдающую за нами, я наконец спрашиваю отца, как пишется название этого места — вдруг придётся часто упоминать его в дневнике.       — Ты и правда всё ещё ведёшь дневник? — удивляется он, приподняв брови.       — Последняя запись — шесть тысяч слов, — отвечаю я.       — Вот уж не думал! — Отец выглядит искренне поражённым. Не припомню, чтобы он когда-либо так смотрел на меня.       — Это же ты сам меня попросил, — напоминаю я.       — Видимо, просил, да? — произносит он, почесывая затылок. Кажется, вопрос риторический.       Отвечать я не стал.       — Г-а-р-р-е-г  М-а-х, — диктует он по буквам.       — Спасибо.       — Алоис сказал, что вскоре нас представят леди Рее.       — Леди Рее?       — Архиепископу.       — Той зелёноволосой женщине, что смотрела на нас с башни?       — Ага, той самой.       — Зачем?       Отец задумчиво трёт подбородок.       — Ну… нас кое-что связывает из прошлого.       Я смотрю на него. Пристально.       — И не надо на меня так смотреть. Честно, эту историю лучше оставить на потом. Скажу лишь одно — не доверяй ей.       — И не доверяю.       — Ага. Но это ведь твоя привычка, да? Ты никому не веришь.       Я не отвечаю.       — Ай. Спасибо за доверие, сынок.       — Я думал, подразумевается «кроме отца».       — С намёками у тебя плохо. На твоём месте я бы держался меча.       Я пожимаю плечами.       — В общем, Алоис сказал, что Рея хочет нанять тебя как временного инструктора на семестр. Скорее всего, будешь играть роль телохранителя у этих благородных детишек. Просто кивай и помалкивай, пока я не найду нормальный способ вернуть нас в Ремир. Если просто сбежим, церковь вычеркнет нас из списка наёмников.       Мне всё это не нравилось, но бывало и хуже.       — А ты? — наконец спрашиваю я. — Тоже наёмничать собираешься?       — Не совсем. Они хотят, чтобы я занялся их рыцарями на время.       — Обучение?       — Да, в основном. За последние двадцать лет они наплодили слишком много новобранцев — всё уже не то. У Алоиса стандарты низковаты, так что кому-то придётся их поддерживать.       — А как же отряд? — задаю вопрос, который давно вертится на языке.       — Переведу их сюда, временно присоединятся к рыцарям, — говорит он, проводя рукой по волосам. — Не лучшая перспектива, но хоть заплатят.       — Боишься, что ребята разбегутся?       — Ну да, и…       Алоис внезапно появляется и прерывает нас какой-то дурацкой шуткой про дыни. Затем, не слишком деликатно сменив тему, сообщает, что пора на приём к леди Рее.

***

      Когда мы вошли в зал аудиенций, Леди Реи там не оказалось — лишь ещё один ничем не примечательный мужчина с зелёными волосами. Он даже не посмотрел в мою сторону, что, пожалуй, к лучшему.       — Благодарю за терпение, Джеральт. Меня зовут Сетет, я советник архиепископа.       — Кажется, мы уже встречались. Давным-давно, — сказал отец, взъерошивая волосы.       Если он надеялся задеть, то зря — Сетет даже бровью не повёл.       — Именно.       Будто откликнувшись на голос моего отца, Леди Рея появляется из боковой комнаты.       — Ах, Леди Рея, я ведь ещё не закончил расспрашивать наших гостей, — удивлённо произносит Сетет.       — Не нужно, Сетет. Мы знаем этих двоих уже много лет. Это не аудиенция — просто встреча старых друзей.       Она производит сильное впечатление: на голове — тиара из драгоценных металлов, одежды сотканы из лучших алмирийских шелков. Если бы архиепископ назвала себя королевой или императрицей, я бы поверил. Она действительно выглядела на эту роль.       Отец кланяется с достоинством. Я — нет.       — Прости за молчание все эти годы. С тех пор многое произошло, — говорит отец.       — Вижу. Тебя коснулось чудо отцовства. Это твой сын, верно?       — Да… Он родился много лет спустя, после того как я ушёл отсюда. Хотел бы познакомить тебя с его матерью, но, увы, её забрала болезнь.       Рука отца машинально тянется к волосам, и он их взъерошивает.       — Понимаю. Прими мои соболезнования.       Затем она поворачивается ко мне.       — А ты… Я слышала от Алоиса о твоих подвигах. Как тебя зовут?       —…       Моё молчание приводит её советника в бешенство. На подобные реакции я мастер. Хотя бы в этом я лучше отца.       — Прояви хоть элементарную вежливость и назови своё имя! Не кажется ли тебе, что грубить архиепископу — перебор?       Я поворачиваюсь к тому, кого зовут Сетет.       — Я лишь отплатил тем же за оказанное гостеприимство.       Парень уже откровенно закипал.       — Ах ты, маленький, наглый…       Отец бросает на меня резкий взгляд и вмешивается.       — Эй, Сетет, остынь. Я сам сказал ему держать язык за зубами. Такта у парня — как у осла, видишь же.       — Прекрасно. Отец сам подтвердил то, что мы уже знали. И всё же вы хотите сделать этого мальчишку профессором, Леди Рея?       Рея вступает в разговор с лёгкой улыбкой.       — Да, именно так. Детям полезно знать, что значит учиться у настоящего воина. К тому же в его словах есть правда. По традиции, великие дома Фодлана устраивают день отдыха с хорошей едой и вином перед подобными встречами. Байлет наверняка знает это из своих путешествий. Видимо, начало учебного года выбило нас из привычного этикета.       У меня складывается ощущение, что она пытается мне польстить. Безуспешно.       Тем не менее, Сетет, похоже, принимает мою сторону — впрочем, лишь потому, что так велела его начальница.       Архиепископ поворачивается ко мне.       — Мой дорогой, меня зовут Рея. Я архиепископ Церкви Сэйрос. По правде говоря, я просто хотела быть вежливой — ведь, как видишь, я уже знаю твоё имя. Прекрасное имя.       Я киваю. Она продолжает.       — От всего сердца благодарю тебя за спасение студентов Академии офицеров. Я знаю, что ты сделал всё, чтобы защитить их от худшего и отвечал за их безопасность до самого конца. Принцесса Эдельгард говорила о тебе с особой благодарностью. Целая страна в долгу перед тобой, как и я сама. И потому я надеюсь вновь обратиться к твоей доброте — с одной просьбой.       — Хм, — бурчит отец и качает головой.       — Джеральт. Ты ведь уже догадываешься, о чём я хочу попросить, не так ли?       — Алоис не умеет держать язык за зубами. Хочешь, чтобы я вернулся к Рыцарям, а пацан приглядел за твоими сорванцами — я правильно понял?       — Верно, Джеральт. Всего на время. Сейчас нам не хватает профессора.       — Это уж самое малое, что вы можете сделать, после того, как обосновались в нашей деревне, — напоминает нам Сетет.       — Вашей деревни? Той самой, которую мы спасли от бандитов?       Рея вновь вмешивается в разговор.       — Да. И мы очень благодарны вам за это. Мы приобрели Ремир у графа Берглеца, чтобы улучшить жизнь его жителей. Как вы и заметили, на деревню уже давно нападают кочующие шайки. Это был не первый налёт, который им пришлось пережить.       — Верно, — подтверждает отец.       Леди Рея слегка приподнимает полы своей мантии и кланяется нам.       — А теперь прошу меня извинить. Староста деревни Ремир ждёт меня в соседней комнате. Мы обсуждали, как лучше защитить деревню от будущих нападений, и я считаю этот вопрос крайне важным.       — Разумеется, миледи. Я завершу разговор с ними и вскоре присоединюсь, — говорит Сетет.       Мы с отцом не возражаем против её ухода. Думаю, он даже рад этому.       — Благодарю тебя, Сетет. Благодарю, Джеральт. И тебя, Байлет.       Сказав это, Рея скрывается в боковой комнате       — Я буду держать вас обоих в поле зрения, — предупреждает Сетет. — А сейчас мне нужно вернуться к Леди Рее.       Сетет подзывает двух человек, стоявших в нише у стены. Я заметил их ещё при входе, но тогда они были слишком увлечены разговором.       — Мануэла, Ханнеман, прошу, поприветствуйте наших новых членов Гаррег Маха, — говорит Сетет и, поклонившись, уходит.       Женщина была примерно возраста моего отца. Как и многие придворные дамы, она явно старалась скрыть следы возраста, но по осанке и походке я понял — в мои годы она, должно быть, была очень красива. Красота, похоже, придаёт людям особую уверенность.              — Ну надо же! Сам молодой рыцарь и закалённый в боях профессор!       Джеральт усмехается.       — Всё наоборот, леди, — отвечает он, отмахиваясь и бросая на меня взгляд через плечо.       — Без понятия, что она задумала, сделав тебя профессором. Может, у неё есть свой расчёт. Держи ухо востро, ладно?       — Можешь не напоминать.       — Верно. В самоуверенности тебя ещё ни разу не упрекали.       Он машет мне на прощание и уходит.       Я снова поворачиваюсь к женщине — видимо, это и есть Мануэла.       — Ох, так это ты? Такой юный…       Тут вмешивается второй профессор.       — Как тебе известно, умение и возраст не всегда идут рука об руку.       Пожилой мужчина производил внушительное впечатление: высокий, седовласый, с моноклем. Глаз за стеклом будто тщательно изучал каждый дюйм моего тела, в то время как другой блуждал лениво. Интересно, неужели монокли так и должны работать? Я-то думал, их носят, чтобы исправлять косоглазие.       А может, это просто в его натуре.       — Ханнеман, профессор Академии и исследователь Гербов, — представляется он, протягивая руку.       Я пожимаю руку — и он принимает это как приглашение продолжить.       — Интересно, есть ли у тебя собственный Герб? Когда появится свободная минутка, непременно зайди ко мне — обсудим это подробнее.       Я едва киваю — надеюсь, достаточно неопределённо, как и задумывал.       — Мануэла Касагранде. Профессор, врач, певица — и, между прочим, не замужем! Очень приятно.       — Певица, значит? — замечаю я.       — Разумеется! До приезда сюда я выступала в знаменитой Миттельфранкской опере. Возможно, слышал обо мне? Их прекрасная, несравненная…       На этом моменте я мысленно выключаюсь.       Мануэла напомнила мне одну алмирийскую леди-мирмидона, которую я когда-то убил, когда мы с отцом служили на Глотке. Она тоже умела держать мужчин под своим влиянием. Её отряд, по крайней мере, сражался за неё до последнего.       Помню, мы обменивались ударами целую вечность, пока обе стороны не остались без поддержки. В конце концов её серебряный меч треснул. К её чести — она всё равно бросилась в атаку. Но уважение я потерял, когда, обезоруженная, она вдруг попыталась кокетничать, хлопая ресницами, — прямо после того, как я сбил её меч в каньон. Почти как Мануэла сейчас, перечисляя свои заслуги с напускным шармом.       До сих пор не понимаю, зачем они это делают.       Пока леди-мирмидон строила мне глазки, она одновременно тянулась к кинжалу за спиной. Я вонзил большие пальцы ей в глаза, а потом распорол её же собственным клинком — теперь он висит у меня на поясе.       Обычно я не держу трофеи, но этот стоит носить при себе — полезное напоминание. К тому же альмирийцы куют отличные клинки.       Сказал бы, что она удивилась, но трудно судить, когда у человека вместо глаз — две кровавые дыры. Я привык читать людей по глазам. Иначе трудно — люди врут, а я не умею чувствовать вместе с ними.       Мне всё больше кажется, что Леди Рея врёт обо всём подряд. Её взгляд скользит не по мне, а будто сквозь — словно за моим плечом кто-то стоит.       — Твоё жизнеописание уже затянулось, — вставляет Ханнеман. — Пожалей нашего коллегу и избавь его от лишней болтовни, Мануэла.       Похоже, Мануэла всё это время продолжала говорить. Ханнеман откашливается — наверное, понимает, что я её и не слушал вовсе.       — Итак, похоже, тебе предстоит возглавить один из трёх домов Академии. Полагаю, тебе ещё не объяснили, чем они отличаются?       Мануэла едва держится, чтобы снова не встрять в разговор. Видимо, она и не заметила, что её прошлый монолог я полностью пропустил мимо ушей.       — Правда не знаешь? Ну ладно, объясню. Академия делится на три Дома, и каждый связан со своей областью. Дом Чёрных Орлов — для студентов из Адрестианской Империи.       Очередная политическая болтовня. Я просто пожимаю плечами.       — Их Дом возглавляет Эдельгард — принцесса и наследница трона. Слышала по слухам, вы с ней уже успели сблизиться. Завидное знакомство, знаешь ли.       — Просто спас её от шайки бандитов.       — Ах, как же ей повезло — попасть в руки такому обаятельному и смелому юноше. Я даже завидую!       — Как скажете.       На этот раз Ханнеман прочищает горло чуть громче.       — Как бы там ни было, у тебя есть ещё два Дома на выбор.       — Есть ещё Дом Синих Львов — там учатся студенты из Святого королевства Фэргус. Возглавляет их наследный принц Димитрий, следующий в очереди на трон. Насколько я понимаю, он решил во что бы то ни стало заполучить тебя в качестве наставника. Не зная нашего порядка назначения, он даже собирается подать Леди Рее прошение, чтобы назначить тебя. На твоём месте я бы не стал отказываться от такого приглашения.       — Разве это не мне решать? — спрашиваю я.       — Верно. Но студенты, возможно, этого не знают. У меня складывается впечатление, что ты не собираешься задерживаться здесь надолго. Так что подумай, какие связи могут пригодиться тебе за пределами Гаррег Маха.       — С чего вы взяли?       — Большинство тех, кто мечтает о долгой карьере в монастыре, обычно не начинают её с попытки поссориться с архиепископом и её советником.       — Пожалуй, верно.       — Впрочем, твой свободный нрав больше подошёл бы Дому Золотых Оленей — там учатся ребята из Альянса Лестера. С их лидером, Клодом, вы, кажется, уже нашли общий язык. Он наследник герцогства Риган и вечная головная боль для нас обоих. Возможно, тебе стоит присмотреть за ним. Если хочешь легко ладить со студентами — Клод ради этого горы свернёт.       Ханнеман говорит долго, но хотя бы по делу. Что больше, чем я могу сказать о ком-либо ещё в этом месте.       — Понял.       — Завтра утром у нас собрание преподавателей — будем распределять классы и обсуждать учебную битву. Раз ты новичок, тебе дадут первый выбор. В обмен мы получим преимущество на поле.       — Ну… спасибо, наверное.       Похоже, их куда больше волнует учебная битва, чем распределение классов. Наверное, на то есть причина. Мануэла на секунду задумывается над моей вялой реакцией, потом добавляет:       — Советую тебе пообщаться со студентами. Есть там парочка чудаков, но ребята хорошие. Можешь начать с лидеров Домов — они с радостью покажут тебе всё вокруг.       — Ладно.       Ханнеман кланяется.       — Ну, а мы с Мануэлой должны обсудить пару учебных вопросов. Библиотеку как раз пополнили, так что есть кое-какие изменения в программе. Пригласил бы тебя, но ты, наверное, голоден. Загляни в столовую — может, найдёшь там лидеров Домов.       С этими словами они ушли.       Несколько минут я стою в пустом зале. Единственная причина, по которой я не пошёл следом за их советом — это даёт мне хотя бы иллюзию контроля над собой. С тех пор как мы с отцом вошли в этот монастырь, меня не покидает чувство, что я больше не управляю собственной судьбой.       Странно, если подумать. Последние пять лет я только и делал, что убивал по приказу отца. Не то чтобы раньше я вообще решал что-то сам.       И всё же это ощущение не отпускает.       Наконец желудок даёт о себе знать недовольным урчанием. Я глубоко вдыхаю, пытаясь успокоиться, выхожу из зала и спускаюсь по лестнице. Пробиваюсь сквозь толпу любопытных студентов, направляясь к столовой.

***

      Я немного заблудился, но в итоге вышел к столовой — случайно наткнулся на Димитрия. Он с энтузиазмом предложил помочь, но почти сразу сбежал, извиняясь и говоря, что должен закончить очень важное письмо. Наверное, тот самый манифест, о котором говорил Ханнеман.       Единственное, он попросил встретиться у класса Синих Львов на закате. Я согласился.       Я устроился за длинным столом у окна с видом на озеро, с багетом и чайником. Сотис тут же подала голос и заявила, что ужин скучный. Я послал её к чёрту. Она, кажется, обиделась, но отстала. Хотел поесть в одиночестве — как раньше, до того, как она вторглась в мою голову.       На раздаточном столе у стены стояли чайники с кипятком на углях, и я просто взял один. Похоже, это оказалось дурным тоном — студенты зашептались. Наверное, следовало налить в кружку, а не тащить весь чайник.       Честно говоря, мне плевать.       Я заодно прихватил пригоршню бергамотового чая из коробки с надписью «только для студентов Чёрных Орлов». Не особо думая, разрезал пакетики кинжалом и высыпал заварку в котелок. Минут двадцать я просто держал его на углях, время от времени возвращая, чтобы не остыл. Получился крепкий, походный чай — как в Морфисе.       Налил в кружку, сделал долгий глоток. Вкус — отличный.       Следующим делом я достал из сумки книгу. Ханнеман перехватил меня по пути в столовую и сунул её в руки. Увидев, что я уже болтал с Димитрием, он, кажется, облегчённо вздохнул. Книга оказалась «Тактиконом» императора Маврикия II из Адрестии — одного из так называемых «полевых» императоров. Насколько я понял, её задали читать к следующему месяцу.       В предисловии говорилось, что Бригид, Албинея и Королевство объединились против Адрестианской Империи в одной войне — примерно двести лет назад. Война длилась тридцать лет и едва не погубила Империю. Маврикий родился в лагере, в тот же день после смерти отца был коронован — тоже в лагере — и умер там же, от лихорадки, в двадцать семь. С тринадцати лет он не вылезал из походов и четырнадцать лет удерживал рассыпающуюся Империю на плаву.       Кажется, это первый случай, когда я слышу о дворянине, который реально хоть над чем-то работал. Так что у меня даже появился лёгкий интерес. Может, я найду в этой книге что-то полезное для будущих походов с отцом. Интересно и то, что Маврикий был предком Эдельгард. Любопытно, как бы он отреагировал, узнав, что я учу его пра-пра-какую-то-там внучку разрубать бандитов метательным топором.       Особенно забавно, если учесть, что сам он, судя по всему, рассуждал о «высоких материях» — стратегии, снабжении и логистике. Его посвящение звучит просто: «всем моим потомкам». Насколько понял, пишет он так же коротко и сухо, как я говорю, — возможно, мы бы поладили.       Его лаконичность заставила меня задуматься, не стоит ли и мне писать короче. Но, пожалуй, останусь при совете отца — записывать всё, что чувствую, даже если выходит длинно. Может, Маврикий сказал бы то же самое Эдельгард.       Стоит вспомнить о дьяволе — и он тут как тут. В этот момент в зал зашла Эдельгард, оглядываясь в поисках чего-то.       Увидев меня, она направилась прямо ко мне. Я искренне надеялся, что это не меня она ищет — я просто хотел спокойно доесть и проварить мысли. И всё же я не мог не смотреть на неё.       Я отметил про себя её уверенную походку — и то, как она притягивает взгляды почти всех студентов. Когда она наконец села напротив меня за столом, я заметил, что все взгляды переключились и на меня.       — Хммм. Так вот куда делся весь чай с бергамотом.       Я приподнял бровь.       — Откуда ты знаешь, что там чай? — спросил я.       — Хмпф. Я чувствую его запах с другого конца зала.       Я пожал плечами. Она села без приглашения. На подносе у неё тарелка с десертом — сагерт с кремом — любимым лакомством имперской знати. Персики из Бригид и альбинийская смородина в рассыпчатом тесте, щедро политые сливками. Горько-сладкое блюдо — альбинийские ягоды всегда чуть горчат. Если заварить их в чае, получается «крестьянский бергамот». Отец любит такой вкус. Я никогда не спрашивал почему.       — И это твой обед?       Эдельгард уставилась на меня своими лавандовыми глазами.       — Меня, значит, будет осуждать человек, чей ужин — это багет и… что бы ни плескалось в этом чайнике?       Я слегка отвернулся.       — С чего ты взяла, что я осуждаю?       — Ну… выглядел так, будто осуждаешь.       — Я задал вопрос.       — Хм… твой взгляд был осуждающим.        — Тогда в следующий раз я просто закрою глаза, когда будем есть вместе.       На этот раз Эдельгард действительно рассмеялась — не так, как три дня назад, когда моя шутка провалилась.       Люди странные. Сейчас я вовсе не пытался шутить.       Итак, впервые я услышал, как Эдельгард смеётся — пусть всего на мгновение. В этот момент что-то ощутимо дёрнулось у меня в груди. Должно быть, я поморщился или как-то выдал себя, потому что, заметив, с каким вниманием я смотрю на неё, она тут же замкнулась.       Наверное, меня удивил именно её смех. Может быть потому, что он был почти болезненно хрупким. Он ей не подходил. Я слышал, как смеются воины — громко, невежественно, словно их веселье существует вопреки крови, скопившейся у них под ногами. Слышал и смех знати — в нём часто чувствуется злоба, будто сразу после смеха тебя готовы ударить в грудь.       Смех Эдельгард был совсем другим — не похожим ни на что, что я слышал раньше. Она смеялась с явной неловкостью, будто совершала серьёзный, почти смертный грех, позволяя себе искренне чему-то радоваться.       Какое-то время она избегала моего взгляда; её щёки слегка покраснели. Я постарался не усугублять неловкость и снова сосредоточился на еде — откусил кусок багета и сделал глоток чая.       Спустя некоторое время она снова посмотрела на меня. По её выражению было ясно: она отчаянно хочет сменить тему.       — …Можно задать вопрос?       — Конечно.       — Это ты так пьёшь чай?       — В каком смысле?       — Высыпать в чайник недельный запас бергамота и просто оставить его настаиваться — вот в каком.       Я несколько секунд размышлял, как лучше ответить, но понял, что мне не хватает информации.       — Ты знаешь, сколько людей живёт в Морфисе?       — Я бы попросила тебя не менять тему, — резко бросила она. Похоже, характер у неё вспыльчивый.       — Я и не меняю.       На этот раз она приняла мой ответ без возражений.       — …Шесть миллионов, плюс-минус?       — Так много?       — Я… я читала об этом в учебнике по демографии перед приездом сюда. Не знаю, насколько это актуально.       Я пожал плечами. Она, похоже, немного успокоилась. Видимо, она не любит чего-то не знать. Тяжёлая, должно быть, жизнь.       — Я тебе верю. Просто удивился.       Эдельгард кивнула.       — И какое отношение Морфис имеет к твоей манере заваривать чай? — спросила она.       — Примерно так же его пьют все эти шесть миллионов. Плюс-минус.       Эдельгард понадобилось немного времени, чтобы осмыслить сказанное мной. Но когда это произошло, я заметил, как она аккуратно откладывает в памяти каждую деталь. Странное наблюдение, честно говоря. Раньше я никогда не наблюдал за тем, как человек думает и буквально впитывает мои слова. Вероятно, потому что до этого момента я говорил с миром слишком мало.       — …Я этого не знала.       Она произнесла это так, словно признавала поражение.       — Я тоже — пока пара морфийцев не пригласила меня на чай.       — Полагаю, это было во время наёмничьей работы?       — Да. Похоже, в Альянсе тогда шла какая-то внутренняя грызня. В тот раз они не хотели подчиняться приказам Хольста.       Я заметил пустую кружку на её подносе и налил туда чай из чайника. К счастью, тот всё ещё был достаточно горячим — остывшим он быстро теряет вкус. Эдельгард внимательно наблюдала, как тёмная настойка с плавающими листьями наполняет чашку.       — Тебе не кажется, что подобное недопустимо?       — Не суди, пока не попробуешь.       Она внезапно подняла на меня взгляд.       — О… ты про чай… А я говорила о поведении лордов Альянса.       — Это уже политическое заявление, — отметил я.       — Я так и думала, что ты это скажешь. В конце концов, ты наёмник… ты бы остался без работы, если бы они не увязли в гражданской войне.       — Думаешь? Мой отец никогда нас в такое не втягивал. В основном мы воевали с альмирцами. Защищали деревни от бандитов — вот такие дела.       И всё же, в её словах был смысл. Существовала бы вообще такая работа, если бы лорды не воевали друг с другом? Впрочем, это уже не моя проблема.       Интерес Эдельгард теперь был явно оживлённым. Увы, меня не могло меньше волновать всё это наддинастическое и метаполитическое словоблудие, к которому она явно собиралась перейти. Я отчётливо помнил её тираду несколько дней назад и начал прикидывать пути отхода.       Прежде чем она успела открыть рот и начать свою очередную пламенную речь, я стукнул костяшкой пальца по её кружке.       — Чай остынет.       Эдельгард кивнула и поднесла кружку к губам.       — Пахнет ужасно крепко. Как масло… и он всё ещё довольно горячий!       — Так они его и пьют, — заметил я, пожав плечами.       — Разумеется, — сказала она и сделала осторожный, почти изящный глоток.       А потом разразилась совсем не изящным кашлем.       — О-он и правда должен быть таким на вкус?! — воскликнула она.       Вокруг начали оборачиваться головы.       — Примерно так.       Она шумно втянула носом воздух. В груди снова кольнуло — мягче, чем раньше. Это подтолкнуло меня продолжить.       — Могу кое-что посоветовать? — спросил я.       — …Пожалуйста. Иначе я никогда не пойму, как они это выдерживают.       — Сделай глоток побольше и не бойся немного подержать его во рту. Попробуй распробовать.       — Понятно…       Она сделала ровно так, как я сказал — пожалуй, даже с большим усердием, чем я рассчитывал. Я некоторое время наблюдал, как она пытается пить, смакуя. К моему удивлению, она совершенно ушла в процесс, даже не замечая этого. Если бы кто-то сейчас смотрел на нас, он бы решил, что мы окончательно сошли с ума — просто выпав в какой-то свой маленький мир.       И такой человек действительно есть — кто-то наблюдает за нами очень внимательно.       После последнего, особенно громкого глотка Эдельгард начала кивать.       — То, как они его пьют, кажется мне совершенно неотёсанным… но именно так он и правда восхитителен! Я искренне впечатлена.       — Неотёсанным?.. — протянул я. Меня и раньше так называли дворяне.       — Я-я не хотела проявить неуважение к их культуре… просто это показалось мне чуждым! Вот и всё!       Похоже, в этот момент она сама себя одёрнула.       — Не переживай из-за этого, — сказал я.       — И всё же… спасибо, что показал мне это. Ты явно очень искушённый человек.       Моя бровь резко приподнялась.       — Это в Империи такой вежливый способ сказать, что я перебил кучу людей?       Эдельгард отвела взгляд.       — Нет… правда. Я серьёзно. Я рада, что вы будете преподавать здесь, профессор Байлет. Думаю, мне есть чему у вас поучиться.       — Значит, ты уже слышала новости?       Она бросила на меня почти раненый взгляд — словно сказала лишнего.       — Это всего лишь слух, конечно, но мы слышали его от профессора Мануэлы… так что…       — Значит, это уже не секрет?       — Похоже на то…       — Завтра распределяют классы. Может, мне даже удастся выбрать вас, — сказал я, с интересом наблюдая за её реакцией.       От этой новости её лиловые глаза вспыхнули и впились в мои.       — Вот как? Они наняли вас вести настоящие занятия?       — А чем ещё, по-твоему, занимаются профессора?       Похоже, она и впрямь растерялась, не зная, как лучше ответить на, как мне казалось, простой вопрос. Её взгляд метнулся по залу — особенно к фигуре, наблюдавшей за нами двумя местами позади. Интересно, как часто за ней вообще так приглядывают?       Наконец она заговорила.       — О, теперь понимаю… ходили слухи, что профессора Йеритцу собирались… повысить — перевести с заведования тренировочными площадками на преподавание.       — Йеритца? Я встречал только Ханнемана и Мануэлу.       — Возможно, потому что профессор Йеритца сейчас находится на… задании. Он вернётся не раньше следующей недели.       Я пожал плечами.       — Они, похоже, весьма настроены на то, чтобы я вёл один из классов. Мне сказали, что Димитрий готовит манифест о том, почему я должен преподавать у Синих Львов, и собирается подать его Леди Рее.       Эдельгард резко выпрямилась.       — Он что, правда?       — Мне так сказали.       — Кто?!       — Ханнеман.       — В таком случае, профессор, я должна попросить вас рассмотреть возможность обучать нас…       Я вдруг почувствовал лёгкое прикосновение к плечу. Я без особого интереса поднял взгляд, справедливо предположив, что вмешательство исходило от старшего студента, которого я видел на виадуке, — Хьюберта. Он внимательно наблюдал за нами почти весь разговор. Вскоре после того как Эдельгард подошла ко мне, я заметил, как он занял место за двумя столами позади нас.       На его лице мелькнуло лёгкое недоумение — словно он рассчитывал подкрасться незаметно и не получил ожидаемой реакции. К его несчастью, у меня отличное периферическое зрение.       — Прошу прощения за вмешательство, но не вы ли тот самый новый знаменитый профессор Академии?       Он явно перегибал с учтивостью.       — Зависит от обстоятельств. А вы, случаем, не Хьюберт?       — Именно так, профессор. Как проницательно.       — От Эдельгард я слышал о вас только хорошее. Если хотите, можем обращаться друг к другу по имени.       — Я не могу позволить себе такую фамильярность, профессор. Считайте это привычкой, продиктованной положением.       Я пожал плечами.       — Если тебе так удобнее.       — Так и есть, профессор, — отозвался он холодно.       — Да брось, Хьюберт! — вмешалась Эдельгард. — Не будь таким!       — Это просьба или приказ, леди Эдельгард?       — Можешь сесть с нами, — сказал я.       — Боюсь, что нет, профессор. Могу вас заверить — никак. В любом случае мне необходимо сейчас увести леди Эдельгард: ей предстоит доложить Архиепископу о недавнем нападении бандитов.       Я приподнял бровь. Разве Рея не говорила, что Эдельгард уже сделала это — еще до аудиенции с моим отцом?       Я решил пока не настаивать. Но мы с Эдельгард все же обменялись взглядами. Похоже, она поняла, что ложь Хьюберта я учуял за милю.       — Не буду вас задерживать.       — Т-ты и не задерживаешь, правда. Просто Хьюберт ведет себя… грубо.       — Даже если так, леди Эдельгард, я вынужден быть тем самым грубияном, который подтолкнет вас к исполнению долга.       Затем он повернулся ко мне.       — Профессор, полагаю, я до сих пор не воспользовался возможностью поблагодарить вас за спасение жизни леди Эдельгард. Позвольте сделать это сейчас. Вы проявили себя весьма рыцарственно. Надеюсь, вы и впредь будете таким.       Он глубоко поклонился.       — Она отлично сражалась. Я сделал не так уж и много, — ответил я.       Похоже, он принял эти слова за чистую монету. Я бы даже сказал, что они слегка его обезоружили.       Эдельгард снова покраснела. Хотя, по-моему, она и впрямь никогда не была «вооружена».       Когда Хьюберт снова повернулся к ней, она уже поднялась со своего места и вытянулась по струнке, словно в почетном карауле. И тут мне в голову пришла мысль.       — Одну минуту, прежде чем вы уйдете.       Когда Хьюберт начал: «Профессор, мы действительно обязаны идти…» — я вытащил из разреза на нагруднике конверт и протянул его Эдельгард.       Она посмотрела на меня так, словно у меня выросло несколько голов.       — И что же именно вы собираетесь вручить принцессе Эдельгард Адрестийской, профессор?       Я перевожу взгляд на Хьюберта — он снова буквально сверлит меня глазами, — затем на Эдельгард, которая всё ещё выглядит ошеломлённой. Похоже, она не отрывает взгляда от печати на конверте — с оттиском золотых ключей Архиепископа.       — Ну, ты обвинила меня в том, что я за раз выпил ваш недельный запас бергамота. Я решил, что логично будет за это расплатиться.       Теперь оба смотрели на меня с откровенным недоверием.       — Вы ведь Чёрные Орлы, верно?       — Профессор, сколько денег в этом конверте? — спросил Хьюберт без обиняков.       — Тысяч двадцать пять, кажется. Мои подъёмные плюс церковная награда за бандитов.       Хьюберт на мгновение явно растерялся. Я почти физически ощущал, как он прокручивает в голове все возможные подтексты и намёки, которые, по его мнению, я пытаюсь заложить. Забавно. Я бы рассмеялся, если бы умел.       — Вы полны сюрпризов, профессор. Признаюсь, я не ожидал такой суммы — должно быть, здесь ваши услуги ценят весьма высоко. Однако вы понимаете, что подобный дар может быть расценён как взятка даже в позолоченных залах Энбарра, не говоря уже о скромном и строгом Гаррег Махе?       — Я выпил ваш чай.       — И вы собираетесь заплатить принцессе сумму, которую барон счёл бы достойным приданым для дочери? За чай?       — Мне сказали, что бергамот — дорогой.       — Не… настолько дорогой, профессор. За эти деньги можно накрыть целое пиршество, — подметил Хьюберт.       — Откуда мне знать.       — В смысле? — переспросила Эдельгард. В её голосе слышалось искреннее любопытство.       Я пожал плечами.       — Сегодня — первый день в моей жизни, когда я по-настоящему распоряжаюсь деньгами.       У Эдельгард отвисла челюсть, но это было не от ужаса и даже не от какого-то неприятного шока. У меня сложилось впечатление, что сказанное мной скорее доставило ей странное, почти извращённое удовольствие. Странно.       — Вы ведь наёмник? — спросил Хьюберт, словно решая сложное уравнение.       — До сегодняшнего дня — да.       Хьюберт задумчиво коснулся подбородка пальцами.       — И вы собираетесь стать инструктором в Академии?       Я пожал плечами.       Хьюберт многозначительно кивнул. На его губах начали проступать очертания усмешки.       — Профессор, нам действительно пора. Но, прошу, поверьте: знакомство с вами стало по-настоящему уникальным опытом. Я уверен, вы ещё не раз сумеете впечатлить и меня, и леди Эдельгард — что бы ни случилось.       — Жаль, что мы не можем поговорить дольше, профессор Байлет…       — Леди Эдельгард.       — Конечно. Я всё равно вряд ли скоро покину эту клетку. Удачи при следующей встрече с Реей.       Эти две короткие фразы обрушились на Эдельгард, словно удар. Впрочем, у меня было ощущение, что за последние пять минут я не впервые проделал с ней нечто подобное. Хьюберт, выглядевший не менее ошеломлённым, воспользовался моментом и мягко увёл её прочь. Они производили впечатление весьма занятной пары — хотя я подозревал, что в глазах Хьюберта я выглядел не иначе как смертельная угроза для неё.       Спустя ещё несколько минут я заметил, что солнце начало клониться к закату. Меня вдруг осенило, как долго я говорил с ними — особенно с Эдельгард. Я повернулся к большим механическим часам у главного входа. Они подтвердили мою догадку: мы беседовали больше часа.       Пожалуй, это был самый долгий непрерывный разговор в моей жизни.       Было ли странно вести такой разговор с человеком, которого я знал всего три дня? Я подумывал спросить об этом отца, но отказался от этой мысли.       Это было то, в чём мне предстояло разобраться самому.

***

      Я снова заблудился по дороге в факультетское общежитие. Я рассчитывал оставить сумку, прежде чем встретиться с Димитрием у класса.       Планировка этого места оказалась на редкость раздражающей: я так и не понял, что здесь считается «верхом» или «низом» крыла на ровной поверхности — именно этими терминами пользовались все сотрудники. Вместо того чтобы выйти на «променад», где располагались общежития, я оказался в пустом «квадранте» с учебными классами. Большинство студентов к этому времени уже разошлись — кто в город, кто в обеденный зал, чтобы успеть поесть до закрытия.       До заката оставалось ещё около получаса, но в итоге я смирился с тем, что просто подожду у класса Синих Львов. После встречи с Димитрием я мог бы положиться на него — он бы проводил меня обратно в общежитие.       Я всё ещё не до конца понимал, зачем именно Димитрий хотел «встретиться», хотя постепенно приходил к выводу, что дело в его желании видеть меня своим преподавателем. Это мне льстило, но после разговора с Эдельгард я уже не был уверен, что чувствую по этому поводу. Вероятно, с ней мне было бы проще — мы удивительно легко нашли общий язык.       Был ещё Клод.       Но нет.       Думаю, я скорее предпочёл бы умереть, чем преподавать Клоду — несмотря на оценку Ханнемана о нашем сходстве. А учитывая, что за последнюю неделю я уже однажды умер, могу сказать, что говорю на собственном опыте.       В этот момент вмешалась Сотис.       — Пожалуйста.       — Ладно, ладно. Спасибо.       Я на мгновение задержал взгляд на открывшейся передо мной картине. Ближе всего — у обеденного зала, который я только что покинул, — находился класс Золотых Оленей. Вторым был класс Синих Львов, что легко читалось по знамёнам с изображением синего льва у входа. Двери обоих классов были распахнуты настежь, внутри не было ни души.       Самый дальний справа принадлежал Чёрным Орлам — классу Эдельгард. Его двери были плотно закрыты.       Это задело моё любопытство, и я направился к двери. Я уже собирался толкнуть её, когда услышал голоса изнутри. Я замер и прислушался. Немного подслушать не повредит — так я смогу понять, стоит ли вообще входить. Мне пришло в голову, что иначе я рисковал бы наткнуться на парочку студентов на свидании или на очередное весеннее признание в любви. В столовой я уже слышал подобные сплетни — и, признаться, не был уверен, что хочу вмешиваться, учитывая их скабрёзные описания.       Однако к моему немалому удивлению я сразу узнал голоса.       Они принадлежали Эдельгард и Хьюберту.       И они вовсе не признавались в чувствах и не были на свидании — напротив, они спорили.       — Похоже, мне пришлось поступить именно так, леди Эдельгард, прежде чем вы сказали бы нечто, о чём со временем пожалели бы.       — Сомневаюсь, что стала бы сожалеть об этом, Хьюберт. И лгать ему не было никакой необходимости. Он сразу всё понял. Как глупо…       — Тогда это говорит в его пользу. Однако на данном этапе нет нужды отклоняться от плана. Если бы Йеритца не прошёл назначение, у нас всегда оставался запасной вариант — надавить на Ханнемана. Его племянница вернулась в Энбарр, чтобы исполнять свои обязанности при дворе. Напоминание об этом дало бы нам время, необходимое для тех… внеплановых действий, которых требует лорд Арундел.        — Я… просто считаю, что профессор Байлет вполне разумен. К тому же он был с тобой весьма любезен, несмотря на твоё грубое вмешательство.       — Не могу не согласиться с этой оценкой, но вы всерьёз полагаете, что незнакомец, которого вы знаете всего три дня, окажется более надёжным активом, чем человек, чья семья находится под угрозой?       — Он бросился передо мной! Чтобы спасти человека, которого никогда раньше не видел…       — Да, да, всё это я уже слышал от вас сегодня. Но думаете ли вы, что он так же встанет между вами и собственным отцом, когда тот в конце концов ринется на вас? Капитан Джеральт — давний и непоколебимый чемпион Реи.       — Хьюберт… это слишком необоснованное ожидание, чтобы возлагать его на него.       — Я возложил его, леди Эдельгард. И я вовсе не считаю это ожидание необоснованным.       Комната на какое-то время погрузилась в тишину.       — Мне начинает казаться, что ты хочешь, чтобы я прошла этот путь без союзников, Хьюберт. Я хочу верить, что могу протянуть руку профессору. Я хочу доверять ему так же, как он доверяет мне.       — Вы понимаете, насколько глупо это звучит? Доверять ему?       — Нет, но, очевидно, у тебя уже есть своё мнение.       — Вы хотите довериться наёмнику. Чей отец служит Церкви.       — Профессор Байлет не знал, что его отец был рыцарем Сейрос. Он даже не подозревал о существовании Гаррег Маха. Я думаю, они оба могли бы стать союзниками, Хьюберт. Их присутствие здесь кажется слишком уж вынужденным — словно его отец пытался скрыться вместе с ним и был застигнут в моменте, когда спасал нас.       Я услышал громкий глухой удар. Мне представилось, что Хьюберт рухнул в кресло или что-то в этом роде.       — Должен признать, профессор совершенно непроницаем. Поэтому, как бы ни хотелось мне сразу отвергнуть ваши доводы, он действительно выглядит скорее потерявшимся щенком. Его отца… я пока не наблюдал, но за самим профессором следил. Он трижды обошёл периметр монастыря, прежде чем нашёл обеденный зал. В конце концов ему пришлось обратиться за помощью к принцу Блейддиду.       Ауч. Спасибо за помощь, Хьюберт.       Эдельгард снова рассмеялась. Даже искажённый, этот смех ощущался одновременно мягким и мучительным.       — Щенок… полагаю, в какой-то мере это верно. Но в Ремире он был скорее похож на бешеного красного волка, Хьюберт. Он убивал так, что моего дядю от этого стошнило бы. За пять минут он научил меня обращению с топором больше, чем Йеритца — за месяц на тренировочных площадках. Я бы не стала его недооценивать, будь я на твоём месте.       — О кровавом следе Пепельного Демона я уже слышал, признаюсь. И это лишь ещё один повод для осторожности.       — Почему бы вместо осторожности не выбрать доверие? — спросила она.       — Потому что я не хочу, чтобы вы пострадали, когда он неизбежно предаст вас, леди Эдельгард. Именно поэтому я и настаиваю на осторожности.       Комната вновь на какое-то время погрузилась в тишину. Затем Эдельгард снова заговорила.       — Если бы ему хоть раз пришло в голову, что я наследница Империи, ты думаешь, он протянул бы мне тот конверт со своим жалованьем?       — И вы всерьёз считаете это ценностью, не так ли? Этот безмозглый идиот только что вручил вам — самой богатой женщине на континенте — выкуп, достойный зажиточного горожанина, за чайный пакетик.       — Этот жест многое значил для меня, Хьюберт. Он был искренним.       — Не топите меня в сладостях, леди Эдельгард. Не сейчас.       — Он совершенно не знал ни о моём происхождении, ни о моём статусе, когда отдал за меня свою жизнь. И он не знает этого до сих пор.       — На погибель вам обоим.       — Хьюберт, именно поэтому я и хочу видеть профессора Байлета своим учителем. Теперь мне всё ясно.       Раздражённый вздох вырвался и эхом прокатился по стенам.       — Ясно?       — Ясно для меня, Хьюберт. Похоже, у тебя нет никакого желания понять, что я чувствую по этому поводу.       — Ваш взор затуманен подростковой влюблённостью, леди Эдельгард. Вы принимаете её за ясность.       — Я-я вовсе не…       Прежде чем я успел разобрать остальную часть её сбивчивого ответа, я почувствовал знакомую руку у себя на плече.       — Профессор!       Я обернулся на знакомый голос.       — Привет, Димитрий.       На этот раз Димитрий был не один. Весь его дом — или, по крайней мере, то, что выглядело как весь его дом, — собрался вместе с ним.       — Похоже, вы ошиблись дверью, профессор. Это класс Чёрных Орлов, а мы — по соседству, слева от вас.       Голоса по ту сторону двери смолкли, и я понял, что они тоже заметили. Я почесал голову — жест, подсмотренный у отца, — и изобразил растерянность.       — Я тут постоянно теряюсь. Извините.       Димитрий, похоже, уловил мою заминку.       — Я и не задумывался, насколько трудно должно быть вот так просто освоиться в Гаррег Махе, профессор. Нас всех как следует сориентировали. Прошу прощения за то, что был недостаточно внимателен к вашим обстоятельствам.       Слева от Димитрия заговорила женщина со светло-каштановыми волосами. Она была довольно красивой, как мне показалось. Если бы я знал, что такое материнская любовь, возможно, назвал бы её материнской — но это было лишь ощущение. От неё исходило тепло. В её лице читалась и печаль, чем-то похожая на печаль Эдельгард, но тепло всё же преобладало. Когда наши взгляды встретились, мои плечи невольно расслабились.       — Профессор, классы легко отличить по знамёнам. Но, пожалуйста, не стесняйтесь спрашивать у нас дорогу! Мы всегда рады помочь.       — Отличное замечание, Мерседес! — подтвердил Димитрий.       Я почти мог оценить, насколько невыносимо искренними они были. Возможно, другая, более наивная версия меня с самого начала потянулась бы к этим ребятам. Возможно, я счёл бы тех двоих Чёрных Орлов холодными и невыносимо отстранёнными, а не интригующими. Но даже сейчас я чувствовал, что меня тянет по другому пути.       И всё же меньшее, что я мог сделать, — это отнестись к ним с добротой. Я видел, что это хорошие ребята. И они этого заслуживали.       Так что я позаимствовал приём у Хьюберта и отвесил один из его глубоких, аристократичных поклонов женщине, которую Димитрий назвал Мерседес.       — Я у вас в долгу, миледи.       Когда я выпрямился, я заметил, что она залилась румянцем.       — Ой, новый профессор такой джентльмен! И такой молодой!       Студент справа от Димитрия, с волосами того же цвета, что и румянец на щеках Мерседес, весело рассмеялся.       — Ах вот как, значит, слухи правдивы! Новый профессор также ценит дам!       Краем глаза я заметил пару лиловых глаз, уставившихся на меня из щели в двери. И ещё один — жёлтый, похоже, с меньшим интересом, чем лиловая пара. Тем не менее я решил, что пока не стоит встречаться с этими взглядами.       Димитрий внезапно принял вид человека, совершившего смертельную оплошность — выражение его лица стало почти таким же, что и после нашей стычки в Ремире.       — Профессор, давайте скорее пройдем в наш класс. Так я смогу представить вас Синим Львам, пока Ингрид и Аннетт накрывают на стол. Иначе сладкие булочки, которые испекли Мерседес и Эш, остынут.       — Сладкие булочки? — ошеломлённо переспросил я. Они и правда испекли их для меня?       — Конечно! Это наш способ сказать вам спасибо! В конце концов, вы спасли принца Димитрия! — выпалил мальчишка с серыми волосами и веснушками. Это, должно быть, и был Эш.       Этих ребят как-то слишком много. Возможно, я начинал немного пересматривать своё решение.       Я последовал за ними внутрь.       Сладкие булочки были тёплыми — почти такими же, как улыбка Мерседес. Но ещё теплее было ощущение искренности и доброты, исходившее от Синих Львов. Даже двое самых замкнутых — выходец из Дускура по имени Дедью и Феликс, наследник дома Фралдариус, — в итоге проявили себя.       — Сегодня мы едим, но начиная с завтрашнего дня я буду бросать тебе вызов, — заявил последний.       — На что? — спросил я.       — На дуэль. Я слышал, ты получил своё прозвище благодаря фехтованию. — Феликс рефлекторно потянулся к рапире в ножнах у себя на поясе.       — А какое у вас прозвище, профессор? — спросил веснушчатый пекарь Эш.       — Пепельный Демон, верно? — спросил Димитрий. — И как вы заслужили столь зловещее прозвище?       — Это долгая история, — пожал я плечами.       — Мой кузен служил вместе с вами на Медальоне, — заметил Дедью. — Он говорил, что Пепельный Демон мог запрыгнуть на виверну и убить её всадника. Весьма впечатляюще.       — Меня так не поймаешь, профессор, — с улыбкой добавила Ингрид Галатея, подмигнув мне. Она уже ела третью сладкую булочку. Я поразился, как ей удаётся сохранять такую фигуру, питаясь подобным образом, но, полагаю, это одно из преимуществ юности.       — Сомневаюсь, что мы в ближайшее время будем скрещивать мечи подобным образом, — заметил я.       — Ну ты же говорил, что профессоров к классам распределяют случайно, верно, проф? — спросил Сильвейн, прославленный сердцеед.       — Вроде того. Мы выбираем, но я не знаю, будет ли у меня право первого выбора. В этом и заключается «случайность».       Это была невинная ложь. Последнее, чего я хотел, — ранить их, выбрав кого-то другого. А «кем-то другим», конечно же, была Эдельгард.       И всё равно это ощущалось отвратительно. Словно сладкая булочка в моей руке была каким-то предательством. В любой другой вселенной я должен был бы выбрать именно этих ребят, верно? Тогда почему мои мысли снова и снова возвращались к той лживой адрестийке и её едкому маленькому дворецкому?       И я решил: с этого момента — никаких секретов. Они заслуживали лучшего. Эти дети… потому что именно детьми они и были… заслуживали моей честности. Байлет, который лгал, чтобы уйти от сложных разговоров, должен был умереть прямо сейчас. Ради них.       — Тогда у нас будет шанс сойтись в учебном бою, — добавил Феликс. — Вообще-то я предпочёл бы встретиться с вами на поле как с врагом.       — Даже если так, сегодня вечером мы не дерёмся! Правда, профессор? — добавила Аннетт, юная магичка с рыжевато-русой шевелюрой. Она казалась мне слишком миролюбивой для человека, который учился в военной академии.       — Конечно нет, Аннетт. До завтра ещё далеко, — подтвердил я.       Феликс, удовлетворённый моим ответом, снова принялся ковырять булочку. Похоже, сладкое было не его стихией, но сейчас он изо всех сил старался быть командным игроком. Пусть даже лишь затем, чтобы потом вызвать меня на дуэль, — но разве это не заслуживало уважения?       Вообще говоря, трудно оставаться засранцем, когда ты ешь сладкое. Даже самые суровые бойцы из отцовского отряда отпускали свои хмурые лица, когда деревенская женщина протягивала им пирожок. Я изо всех сил попытался улыбнуться, но знал, что моё лицо так не работало. Но заслуживали ли они преподавателя, который не способен даже улыбнуться? И заслуживали ли этого Эдельгард или Клод?       — Профессор, вы выглядите усталым. Дорога из Ремира далась тяжело? — спросила Мерседес, сидевшая рядом со мной.       Я на мгновение утонул в её голубых глазах. Не так, как с Эдельгард. Взгляд Мерседес словно переливался сочувствием — будто каждый раз, когда наши глаза пересекались, она пыталась переложить на себя часть бремени на моем сердце.       Мне пришло в голову, что начался этот день с того, что я проснулся в палатке на склоне горы. Может быть, меня действительно клонило в сон. А может, физически со мной всё было в порядке — просто устала душа.       — Немного. День выдался длинным.       — Профессор, для нас было честью разделить с вами это угощение. — Димитрий снова положил руку мне на плечо. — Но мы не хотим задерживать вас, если вы устали.       — Всё в порядке, Димитрий. Я могу подождать, пока все закончат, по крайней мере.       Мой взгляд скользнул к Ингрид — она как раз тянулась за очередной сладкой булочкой. Она заметила.       — А-а, профессор, я просто собиралась взять эту с собой в о-общежитие! Правда!       — Впрочем, моя аудиенция у Реи всё равно должна скоро начаться. Я подготовил манифест, в котором изложил доводы, почему именно вы должны стать профессором Синих Львов, — решительно заявил Димитрий.       — Да ты серьёзно, что ли?! — воскликнул Сильвейн.       — Да, Сильвейн, серьёзно. Я твёрдо убеждён, что способности профессора Байлета значительно превосходят возможности как Мануэлы, так и Ханнемана. К тому же в доме Синих Львов явное преимущество у бойцов ближнего боя, а именно этому профессор Байлет учит лучше всего. Мануэла и Ханнеман — маги. Разве вы не согласны с такой оценкой, профессор? Я уверен, что мы с вами составили бы отличную команду.       — Составили бы, — согласился я. Если бы я умел улыбаться, это была бы горькая усмешка.       — Тогда решено, — подтвердил принц Блейддид.       И всё же я не хотел, чтобы он выставлял себя дураком.       — Димитрий. Я ценю твой порыв, но лучше этого не делать.       Пустой гомон среди студентов мгновенно стих.       — Профессор, прошу, объясните…       Я провёл рукой по волосам.       — К принципу случайного распределения здесь относятся очень серьёзно. Я… не думаю, что мне было бы уместно нарушать традицию офицерской академии. Особенно после моего, скажем так, необычного назначения. Это выглядело бы слишком поспешно. Давайте просто посмотрим, как всё сложится.       Комната выглядела так, словно я только что высосал из неё весь воздух, поэтому я предпринял жалкую попытку сгладить ситуацию:       — Пусть решит судьба.       Это было лучшее, на что я был способен.       К моему удивлению, выражение лица Димитрия вдруг резко изменилось.       — Традиция… Понимаю, профессор, я совершенно не знал об этом! Тогда нам остаётся принять ту руку, что раздаст судьба. Я буду молить Богиню, чтобы нам выпала честь учиться у вас, профессор. Быть может, она услышит и вмешается!       Он перевёл взгляд на своих друзей.       — Кто присоединится ко мне сегодня вечером в кафедральном соборе?       Это я сейчас только что вогнал толпу подростков в религиозный пыл?       Мерседес, Эш и Аннетт с готовностью откликнулись. Дедью, разумеется, тоже собирался сопровождать Димитрия — я уже знал, что он его официальный телохранитель. Когда Аннетт убрала со стола, наша компания начала понемногу распадаться.       Этот импровизированный класс начал расходиться у выхода.       Пока Ингрид, Сильвейн и Феликс направились обратно в общежитие, молитвенный кружок Димитрия подошёл ко мне.       — Пожалуйста, обязательно отдохните, профессор. Оставьте всё на нас! — сказала Мерседес, тихо хихикнув.       — Да, профессор. Пожалуйста, держите нас в курсе происходящего, как бы ни сложилось, — сказал Димитрий с оттенком фатализма, который непривычно проступал сквозь его обычную решимость. Словно он уже принял то, что грядёт, но всё равно собирался бросить вызов самой Богине. И именно это я в нём и ценил.       — Обязательно, Димитрий. Спасибо тебе за всё.       Я ответил ему тем же, сжав его плечо, и повернулся к оставшимся Синим Львам.       — И вам всем спасибо за чудесные булочки и прекрасную компанию. Это воспоминание я буду хранить всю оставшуюся жизнь.       — Вау! Я и не думала, что вы такой чувствительный, профессор! — пискнула Аннетт.       Вопреки здравому смыслу, я потрепал её по голове. Она выглядела в полном восторге. Похоже, в таких вещах я на самом деле разбирался из рук вон плохо.       Наконец мы вышли в вечер и разошлись. Димитрий повёл свою компанию прямо к церкви, а в его прищуренных глазах читалась твёрдая решимость. Когда они растворились в темноте, до меня вдруг дошло, что я так и не спросил, где находятся общежития. Наверное, это было довольно глупо с моей стороны, но сейчас меня это волновало куда меньше. Гораздо сильнее меня захватил сам вечер.       Солнце, похоже, уже давно скрылось за горами. Мой взгляд поднялся к луне. От этого вида у меня словно прибавилось сил.       А может, это просто сладкое дало мне второе дыхание.       Я услышал, как за спиной тихо скрипнула закрывающаяся дверь, но ещё долго не мог оторвать взгляд от неба и посмотреть на того, кто её закрыл. Лунный свет на такой высоте буквально опьянял, и я старался впитать его как можно больше. Но то, что я увидел, когда наконец опустил взгляд обратно на землю, оказалось не менее притягательным.       В лунном свете стояла Эдельгард; она смотрела на меня, и в её лавандовых глазах полыхал внутренний огонь. Я медленно подошёл ближе.       — Профессор.       Я кивнул.       — Я… не помешала вам? — спросила она.       Я вдруг понял, что сейчас чувствую себя с ней немного более открыто, чем с Синими Львами. Это казалось почти неправильным, учитывая их искренность и прямоту — и то, что я прекрасно знал: Эдельгард от меня что-то скрывала.       — Я немного задумался. Здесь… довольно спокойно, не находишь? — спросил я.       Эдельгард молча смотрела на меня широко раскрытыми глазами.       Меня это ничуть не смущало — я спокойно снова поднял взгляд к небу. Наконец она заговорила.       — Спокойно… это именно то слово, которое я бы тоже выбрала… Но, мне кажется, в этом есть и что-то мимолётное, возможно?       Я прокрутил в голове её выбор слов.       — …Мимолётное?..       — Ох… возможно, я сейчас говорю полную ерунду, профессор, — сказала Эдельгард, заметно уходя в себя.       — Нет, мне кажется, я понимаю, о чём ты.       — Правда?       Она выглядела удивлённой как никогда. Люди обычно так и реагируют, когда с ними соглашаются, или это просто я слишком оторван от мира?       Я носком ботинка сдвинул лежащий у ног камень. Приглядевшись, я понял, что это обработанный камень — отколовшийся от стены рядом с нами. Эдельгард тоже обратила на это внимание. Мы оба опустили взгляды.       — Это место… его ведь построили человеческие руки, верно? В конце концов, мы сами — тоже мимолётные существа. Человек, который высек этот камень, скорее всего, уже давно мёртв. Остался только камень. И, возможно… однажды и это место со временем исчезнет.       Кажется, это была самая длинная цепочка мыслей, которую я когда-либо сумел связать в своей жизни.       Эдельгард обдумывала мои слова — куда дольше, чем я сам думал о них, прежде чем произнести. Но мне показалось, что она не столько слушала их, сколько зацикливалась на них. Она производила впечатление именно такого человека.       — Понимаю… но это звучит довольно кощунственно, особенно если учесть, кто только что вас нанял. Некоторые ведь говорят, что сама Богиня построила это место… и потому Гаррег Мах будет стоять вечно.       Я носком ботинка перевернул отколовшийся камень, чтобы рассмотреть его с другой стороны. Когда он перевернулся, я отчётливо увидел грубо вырезанную в камне рукоять ключа. Почти наверняка это был фрагмент статуи над нами, украшавшей окна высоко над классами. Похоже, кусок от одного из святых, которым поклоняются последователи Сейрос.       — Богиня, значит?       — Да… многие верят, что однажды она снова вернётся сюда жить. В конце концов, это её дом.       Я поднял осколок и поднёс его к свету луны, чтобы мы могли рассмотреть его вдвоём.       — Как думаешь, Богиня сдала экзамены по каменной кладке? — спросил я.       На губах Эдельгард сама собой появилась глуповатая улыбка.       — У вас ужасное чувство юмора… Сначала у кустов, потом в столовой…       — Они не такие уж ужасные, если заставляют тебя улыбаться, правда?       Пламя в её глазах погасло и перебралось на щёки. На какое-то время она лишилась слов. Пожалуй, Эдельгард в этом своем режиме «Гробового Молчания» — моя любимая из её масок. Жаль, что она такая, только когда смущена.       — Х-хорошо… даже так… я должна кое-что спросить у вас, профессор…       Её сбивчивую фразу оборвал знакомый голос — прежде чем она успела договорить.       — Ого! Эдель прессует препода?       Клод. И он, разумеется, привёл с собой свою розововолосую приближённую — с весьма внушительными формами.       — Я-я с-с-совершенно никого не запугивала, фон Риган! Тем более профессора Байлета!       Я посмотрел на Эдельгард, приподняв бровь. Она ведь не может так легко растеряться, правда?       — Тогда почему ты кричишь, хмуришься… и щёки у тебя пылают от злости? — спросил Клод, подставив указательные пальцы под глаза.       — П-потому что… уф…       И тут она поняла, что снова на ведётся.       Клод демонстративно принял задумчивую позу и принялся поглаживать почти несуществующий пушок на подбородке, всем видом показывая, что погружён в глубокие раздумья.       — О… или вы тут вдвоём чем-то другим занимались?       — О-о-о, Клод… может, тогда нам стоит просто оставить их в покое… — вмешалась его приближённая с лукавой ухмылкой.       — Клод!..       Эдельгард снова повелась.       Предводителю Оленей, похоже, наскучило дразнить её, и он повернулся ко мне.       — Я слышал от Димитрия, что ты ещё не спишь, и решил пригласить тебя выпить.       — П-пить?.. В смысле — алкоголь?! — снова встряла Эдельгард. Риган лишь переглянулся с ней, но ничего не ответил.       — В монастырском городке есть реально классное местечко. Его держит девчонка из Дагды. Там лучшее бухло, клянусь. Мы с Хильдой уже несколько недель туда заглядываем.       Хильда, его приближённая, довольно кивнула и что-то промурлыкала, затем повернулась к Эдельгард.       — У них даже есть всякие фруктовые штучки для нас, девочек! Вы когда-нибудь пробовали коктейли, принцесса Эдельгард?       Я снова повернулся к Эдельгард.       — Вы всерьёз рассматриваете подобное предложение, профессор?! — спросила она, всё ещё ошеломлённая.       — А разве не стоит? — спросил я.       — Употребление алкоголя на территории монастыря строго запрещено… кажется.       Она звучала так же взвинченно, как и недавно Димитрий.       — Мы не будем пить в монастыре, принцесса. Мы пойдём в город, — заметил Клод.       — И в таком месте обслуживают таких, как мы?       — Ха! Конечно нет, принцесса. Ты же знаешь, мы не можем сами купить алкоголь. Но мы можем выпить, если нам предложат.       — А, из таких лазеек, — добавил я.       — Профессор, вы об этом знали?! — голос Эдельгард взлетел на октаву выше.       — Отец часто заставлял меня пить, когда мы брали контракты у Глотки Фодлана. — Я обернулся к Клоду. — Я вообще не разбираюсь в политике, но это ведь тоже территория Церкви, верно?       — Примерно так. Восточная Церковь, но правила у них те же.       Я снова повернулся к адрестийке.       — Ну вот. Я могу угощать вас выпивкой — вы просто не можете покупать её сами.       — Даже если и так… — выдавила она.       — Ага-ага. Видишь? Он идеально подходит Золотым Оленям, да, Хильда? — вставил Клод, пихнув её локтем.       — Ого… так вы были у Медальона! Тогда профессор, наверное, сражался вместе с моим братом!       Она подошла ко мне вплотную. Кажется, ещё никто настолько не вторгался в моё личное пространство, если только при этом не пытался меня убить. Её упругая грудь едва касалась моей. Я отчётливо чувствовал её духи — густой, навязчивый аромат с янтарной ноткой. Краем глаза я почти уверен, что заметил, как из носа Эдельгард потекла тонкая струйка крови.       — Вы когда-нибудь встречали моего старшего брата, Хольста, профессор? — спросила Хильда.       Её дыхание пахло мятой.       Хольст… имя, с которым я был слишком хорошо знаком. Мой отец много лет служил у него. Во всём Фодлане, пожалуй, не найти человека, который пользовался бы услугами наёмников чаще. И платил он щедро. По крайней мере, так говорил отец.       — У него ведь тоже розовые волосы, да?       — Ага! Ага! У всех с Гербом Гонериль розовые волосы!       — Мы… в общем-то, были знакомы. Хотя, думаю, он знал меня только по прозвищу.       Клод тихо усмехнулся.       — Пепельный демон… известный лишь по слухам… вы и правда второй по интересности человек здесь, профессор.       Я повернулся к Клоду.       — О?       — Ну, после меня, разумеется. Но… думаю, мы могли бы отлично сработаться. Я как раз подыскиваю напарника по проделкам, который способен оценить масштаб моей гениальности.       Хильда вновь обернулась к Клоду.       — Эй! Это что ещё должно значить?!       Адрестийке это тоже надоело.       — Да замолчи ты, Клод.       — Знаешь, принцесса, ты тоже вполне можешь пойти с нами…       Он не успел договорить — Хильда мгновенно оказалась у него прямо перед носом. И тут же принялась отчитывать его за то, какой он ужасный друг. Будь у меня такой же свободный доступ к собственным эмоциям, как у неё, я, возможно, поступил бы так же. Но у меня едва ли вообще есть эмоции — не говоря уже о том, чтобы уметь к ним обращаться.       — Ха… никогда.       Оставив двух Оленей разбираться между собой, я снова повернулся к Эдельгард.       — Никогда?       Её глаза широко распахнулись.       — Ну… не совсем… но я должна помнить о своём положении, прежде чем делать что-то столь сомнительное с точки зрения закона и морали, как…       Похоже, это ещё одна маска Эдельгард. Эту она, должно быть, надела с появлением Клода.       Я приподнял бровь.       — У вас есть мнение на этот счёт, профессор?.. — спросила она.       — Не особо. Я просто думал о том, что ты сказала раньше.       — Правда?..       — О том, что время мимолётно, помнишь? Наверное, меня удивило, что ты не хочешь пойти.       — Вот как?..       — Если времени мало, почему бы не использовать его по максимуму?       Сначала Эдельгард нахмурилась. Но вдруг, будто помимо её воли, по губам скользнула усмешка.       — Теперь это звучит так, будто вы подталкиваете меня к чему-то запретному.       И, несмотря на её недавний монолог, она, похоже, совсем не злилась на меня за это.       — Законы для меня звучат как очередная политическая чепуха.       Эдельгард закатила глаза, но усмешка не исчезла.       — Я отказываюсь смеяться над каждой вашей невозмутимой шуткой.       Я слегка наклонил голову, пытаясь понять, что заставило её решить, будто я шучу. Она отвела взгляд.       — Значит, вы всё-таки говорили серьёзно… вас иногда очень трудно понять…       Клод наконец оттащил Хильду от своего лица.       — Йо, препод, так принцесса идёт или нет?       Я поднял указательный палец в сторону Клода — и снова повернулся к Эдельгард.       — Можешь спасти меня от участи третьего лишнего?       Она беззвучно повторила губами «третий лишний», прежде чем поняла, что я имел в виду. Её брови удивлённо приподнялись. Она взглянула на Клода с Хильдой, затем снова на меня, и по её губам скользнула едва заметная ухмылка. Возможно, при императорском дворе для такого выражения есть более изящное название.       Наследница Адрестианской Империи оглянулась через левое и правое плечо. Полагаю, она проверяла, не стоит ли поблизости её приближённый — тот самый Хьюберт. Её усмешка ожила и постепенно превратилась в настоящую улыбку. И она была очень красивой.       — Что ж… думаю, я не способна никого спасти… но, возможно, мы всё же сможем насладиться этим мимолётным временем, профессор.