grape soda

Виноградная газировка. Свежие фрукты. Карамельный попкорн, вегетарианский сэндвич с тофу и рисовое молоко со вкусом зеленого чая. Кто, блин, вообще делает молоко со вкусом чая? Чонгук хмуро рассматривает картонные упаковки, хватает баночку с банановым молоком (нормальным, не рисовым) уже для себя и идет на кассу. — А вы поздняя пташка, да? — улыбается хорошенькая кассирша, пробивая его покупки. — Или захотелось перекусить в три часа ночи? Чонгук вздыхает. Тяжело, тяжело вздыхает. — Да, — бормочет он. — Типа того. Мне еще пачку красных мальборо… Две. Три. Кассирша вскидывает брови, явно разочарованная тем, что он не ответил на ее флирт. Чонгук не виноват — в любой другой ситуации он бы обязательно ответил, но не сейчас, когда в гостиничном номере его ждет один совершенно невыносимый человек, который высасывает из него всю жизненную энергию. Не сейчас, когда его послали в магазин за чертовой виноградной газировкой в три часа ночи, как будто он какой-то мальчик на побегушках. — Осторожнее. — Кассирша предпринимает еще одну попытку. — На дворе жуткий туман, будьте поаккуратнее. Мало ли, каким придуркам придет в голову поколесить по пустым улицам. — Обязательно. — Чонгук улыбается. Может быть, почти искренне. «Почти» — потому что лучше бы его сбила машина. На Олимпию, штат Вашингтон, спустился туман. Это не было таким уж непредсказуемым погодным явлением — вечнозеленый штат привык к постоянным туманам и затяжной мороси, но этот туман, Туман с большой буквы, держался уже несколько дней и послужил причиной отмены всех рейсов и двадцати одного инцидента на дорогах. Он был таким густым, словно облака решили передохнуть и легли на землю, а потом решили не подниматься. Нулевая видимость, как говорят. На два метра от себя уже ничего не разобрать. Чонгук бредет в сторону отеля, так и ощущая, как влажность оседает у него на волосах, потом выкуривает две сигареты подряд, наблюдая за тем, как дым смешивается с клубами тумана, и наконец заставляет себя подняться наверх, подцепляя висящий на шее проводок наушников и крепко закупоривая уши капельками, скорее похожими на беруши. Номер отеля встречает его какой-то томной песней шестидесятых, приглушенным светом и ароматом ванили от ароматической свечи из Икеи: в любом другом случае эту обстановку можно было бы описать как романтическую, но для Тэхёна это просто «эстетика». Как он говорит: если приходится ныкаться по дешевым мотелям, то хотя бы с эстетикой. — О-ой, ты пришел, — тянет Тэхён лениво, когда Чонгук отпирает дверь. Он лежит на кровати, читая комиксы и закинув ноги на стену — на взгляд Чонгука, отвратительная привычка. — Я уже подумал, ты там заблудился в тумане и пропал, и мне самому придется идти за едой… Чонгук вытаскивает свое банановое молоко и кидает ему пакет с покупками, падая в кресло и вытягивая ноги. Тэхён вытаскивает контейнер с фруктами, отправляет в рот сразу несколько ломтиков банана и лезет за своей виноградной газировкой. — Очень приятно, — бормочет Чонгук, — что это все, о чем ты заботишься. — Ага, не за что… Оу. Сэндвич с майонезом? Чонгук хмурится. Ну вот, началось — сейчас будет какая-нибудь тирада по поводу того, что нужно было без майонеза, что Чонгук вообще ничего не понимает в достойных продуктах питания, что его ни о чем нельзя попросить толком… — Ты не уточнял, нужен ли тебе майонез. — Я попросил веганский сэндвич, Чонгук! — стонет Тэхён. — Можно было догадаться, что без майонеза! — На упаковке было так и написано: вегетарианский, — гнет свою линию Чонгук. — О господи, как ты дожил до своих лет, не зная различий между вегетарианцами и веганами… — Тэхён заворачивает нетронутый сэндвич в упаковку и бросает его на соседнюю кровать. — Можешь съесть. Я лучше останусь голодным. Чонгук глубоко вздыхает, едва сдерживая парочку едких слов, которые уже крутились у него на языке, и рывком поднимается с кресла, направляясь к балкону. — Я проветрюсь. Вдох, выдох. Глубокая затяжка. Еще одна. В пару затяжек Чонгук почти докуривает сигарету до середины; ему искренне интересно, что останется от его нервной системы (ну и легких, наверное), если придется делить с Тэхёном ограниченное пространство и дальше. Какой лимит у его терпения? Видите ли, Тэхён — сирена. Чонгук — вроде как его телохранитель. Почему вроде как? Ну, на самом деле его задача — не только охранять Тэхёна от окружающих, но и окружающих от Тэхёна тоже; сам Тэхён прозвал его презрительным «надзиратель», и на вкус Чонгука это было гораздо ближе к правде. Изначально задача была проста: сопроводить Тэхёна в Чикаго, попутно пресекая его попытки сбежать или заставить кого-нибудь из окружающих делать что-либо против их воли, и защищая его от желающих прибрать к рукам сирену. Ну серьезно, кому не хочется заполучить существо, которое способно заставить человека сделать буквально что угодно? Все проходило относительно гладко. Тэхён вел себя терпимо и вроде как не пытался сбежать или сделать что-нибудь противозаконное, да и покушений на него не совершалось. А потом… ну, потом, когда они были проездом в Олимпии, готовясь сесть на самолет до самого Чикаго, на штат спустилась такая непогода, что уже полторы недели они вынуждены делить друг с другом номера мотелей. И если изначально они спасались вежливостью и хлипким понятием Чонгука о субординации, то почти две недели наедине в четырех стенах сделали свое дело. Чонгук поправляет наушники (уши от них чешутся — просто ужас), тушит стремительно догоревшую сигарету в пепельнице, и собирается уже достать еще одну, как вдруг замечает краем глаза подозрительную активность в номере. — Ну и куда ты намылился? Тэхён оборачивается. В одной руке у него газировка, другую он положил на дверную ручку. — Я хочу сходить за льдом. — Сиди в номере. Я сам принесу. — Можешь не напрягаться, — кисло улыбается Тэхён. — Я и сам могу. Видите ли, Тэхёну нельзя выходить из номера. Все из соображений безопасности — чтобы не позволить ему сбежать или засветиться перед какими-нибудь сомнительными личностями, которые могут проявить к нему лишний интерес. Тэхён об этом, конечно же, отлично знает. — Оставайся в номере, — повторяет Чонгук, протягивая руку за газировкой. — Я схожу. Тэхён вскидывает бровь. — А что если я не захочу? — А кто тебя спрашивает? — Господи. — Тэхён закатывает глаза. — И это я, ужасный Ким Тэхён, заставляю людей поступать против их воли… Мне ужасно надо размять ноги, Чонгук. Если я так и продолжу отлеживать себе бока, тебе придется таскать меня на руках, потому что ноги отнимутся… Чонгук колеблется. Ну, в конце-концов, он не монстр, да и что может случиться по пути к автомату со льдом в полчетвертого ночи в полупустом мотеле? — Я схожу с тобой. Тэхён щелкает языком. — Как скажете, мистер надзиратель. Они молча спускаются к автомату со льдом, Тэхён кидает в свою газировку пару кубиков и, повернувшись к Чонгуку, выразительно смотрит на него и делает глоток. — Все? Пойдем обратно в номер. Тэхён только смотрит на него и нарочито медленно отпивает из банки. — А вот чисто теоретически. Если бы у меня отнялись ноги, то ты бы носил меня на руках? Чонгук фыркает. — Хренушки. — Но ты же мой телохранитель. — Ты мне не платишь, это во-первых. Во-вторых, я тебя наверняка и не подниму. — Ты намекаешь на то, что я толстый, или на то, что ты слабак? — Тэхён, — вздыхает Чонгук, — пошли обратно в номер. — Ну нет, а если подумать… Тэхёна, явно полного вдохновения на длинную тираду, вдруг прерывает истошный женский вопль откуда-то сверху. Они как по команде закрывают рты, напрягаются и поворачиваются в сторону лестницы. Этот мотель Чонгуку нравился — никто не доставал, горничные для уборки не заходили, постояльцев не так много, он бы оставался в нем и дальше. Но соседи сверху были просто невыносимы: попеременно то ссорились на всей мощности своих легких, то слушали громкую музыку, то недвусмысленно скрипели кроватью и громко стонали… Чонгук не ханжа — потерпел бы, если бы это не происходило, черт возьми, каждые полчаса. Он ходил к администратору (тот развел руками), а потом и к соседям (те захлопнули дверь перед его носом); теперь, в общем-то, можно было бы позвонить в полицию с анонимной наводкой на насилие, и наконец разобраться с этим… Но женщина, кажется, кричит от ужаса, и к этому крику примешивается еще и грохот, как будто сверху громят мебель… Чонгук колеблется, вслушиваясь. Может, нужно вмешаться, пока не поздно? Ему было дано предельно ясное указание не светить значком, но помимо значка у него есть Глок-19, спрятанный в кобуре под рубашкой, который обладает куда большей силой убеждения… — Я пойду, — говорит Тэхён, вручает ему несчастную недопитую газировку, и направляется к лестнице. — Нужно разобраться. Чонгук швыряет банку в мусорное ведро и шагает следом. — Даже не думай, — шипит он. — Позвоним копам, и дело с концом. — Ага, позвоним копам, а потом выступим в качестве свидетелей, да? Чтобы весь департамент полиции Олимпии знал, что я тут? Чонгук стискивает зубы. И правда, ситуация вышла бы неприятная — как пить дать полиция сливала информацию определенным кругам людей, так что таким образом они бы обязательно привлекли к себе нежелательное внимание. — Тогда что ты хочешь? — Поговорить. Ага. Ну конечно. — Тэхён, ты же понимаешь, что если воспользуешься убеждением, мне придется сообщить об этом начальству? Тэхён раздраженно фыркает. — Ты серьезно? Чонгук, я это не ради своего удовольствия делать собираюсь. — Факт остается фактом. Тебе нельзя пользоваться своими силами. Это противозаконно. Тэхён останавливается на верхних ступенях лестницы, да так резко, что Чонгук едва не влетает в него. Он оборачивается, в глазах кипит такая жгучая злость, что Чонгуку хочется поглубже запихать наушники в уши. Ну так, на всякий. — Значит, законно выбивать дерьмо из своей дамочки, м? А если он ее прикончит, то ничего, главное, сирена не нарушит закон… Они почти поднялись на этаж со скандальными соседями, и отсюда только лучше слышно не только вскрики вперемешку со всхлипами, но и звуки ударов. Рука Чонгука автоматически ложится на пояс. — Это дело копов. — Ты коп, Чонгук, — шипит Тэхён сквозь стиснутые зубы. — Это под твоей ответственностью. Чонгук крепко трет лоб. — Олимпия не под моей юрисдикцией, тем более, я на задании… Черт, еще слишком рано для этого дерьма. Валяй. Только давай без крайностей, ладно? Не советуй ему засунуть зонтик в анус и раскрыть его, или что-то подобное… Тэхён сверкает острой ухмылкой и быстрым шагом направляется на звук. — Не стоит подкидывать мне идеи. Тэхён… пугающий. Дело не только в его способности подчинять себе сознание (хотя и в ней, конечно, тоже); он хоть и кажется совершенно безобидным капризным выскочкой, который любит поныть из-за плесени на стенах или недостаточно мягкого матраса, но Чонгук постоянно держит в уме, что он, вообще-то, преступник. Полиции Чикаго известно о нем не так много — несколько лет он работал на банды. Остается только догадываться, в скольких преступлениях он участвовал, а в скольких — виноват непосредственно, это дело пока расследуется. По-хорошему его бы заковать в наручники и отправить прямиком к ФБР с конвоем (сирена, а тем более замешанная в делах банды — ну очень нехорошее сочетание), но, понимаете ли, и полиции не помешало бы существо, способное убеждать и раскалывать. Раскрыть пару висяков… вытянуть признание… заставить сдаться серийника или убедить воришку из офиса прекратить таскать еду из общего холодильника… Поэтому полиция Чикаго натуральным образом закрыла глаза на прошлое Тэхёна в обмен на пару-тройку услуг. А Чонгуку всего-то нужно сопроводить его и пытаться справиться со всеми его выходками. Ха. Плевое дело. — Уборка номера! — кричит Тэхён и колотит в дверь. Звуки внутри тут же затихают, и мужик кричит в ответ: — Не заказывали. — Заказывали. Открывай дверь. По затылку у Чонгука пробегаются мурашки. Даже в наушниках с абсолютным шумоподавлением, которые улавливали окружающие звуки и транслировали их обратно ему в уши, он мог почувствовать эффект его приказа. Обработанный голос Тэхёна не нес над ним никакой власти, но даже так он чувствовал себя немного неуютно. Дверь тут же распахивается, и постоялец безропотно запускает их в комнату. Глаза у него остекленевшие. Чонгук оглядывается, по привычке положив ладонь на спрятанную под рубашкой кобуру; такая картина ему более чем знакома: опрокинутое кресло, осколки от разбитой бутылки на ковре, еще целая батарея бутылок под столом, смятые простыни… и девушка лет двадцати, сжавшаяся в комочек в углу за прикроватной тумбочкой. В покрасневших глазах ужас, под носом видны следы наспех утертой крови. Он оборачивается, чтобы держать всех троих в поле зрения — старая привычка, — и ясно видит, как из глаз мужчины пропадает это осоловелое бездумное выражение. Он хлопает глазами, хмурится, как будто не понимая, как в его номере оказались два незнакомца, и говорит таким елейным тоном, что Чонгук против воли стискивает руки в кулаки. — Чем-то могу помочь? Тэхён с брезгливым выражением лица подпинывает носком кроссовка горлышко от разбитой бутылки, стараясь не наступать в лужицы разлитого пива. — Шумно тут у вас. — Принято к сведению, будем потише. — Мисс? — спрашивает Чонгук, все еще держа взгляд на мужчине, а ладонь — на кобуре. — У вас тут все в порядке? — О, у нас все нормально, — отвечает за нее мужчина. — Немного повздорили, не больше. Так ведь, детка? Она смотрит на него, переводит взгляд на Чонгука и медленно, очень осторожно кивает. — Мисс, — повторяет Чонгук, — я могу вызвать парамедиков, если вам нужно. Или полицию. — Не нужно полицию, — настаивает мужчина. Голос у него такой спокойный, словно это совершенно не он несколькими минутами ранее надрывал голосовые связки, ругаясь разными нехорошими словами. — Парамедиков — тем более… Вы видели, какие счета они заламывают за одну только транспортировку? Чонгук стискивает зубы. — Я не к тебе обращаюсь. Тэхён продолжает стоять мрачной тенью у входа, как будто не он рвался в этот номер разобраться со всей ситуацией; с одной стороны, хорошо, что он не использует свое убеждение направо и налево, а с другой — у Чонгука не очень хорошо выходит общаться с жертвами насилия… У него хорошо получается морально давить, делать серьезное лицо и грозить пушкой, а разговорами и переговорами обычно занимаются его напарники. Он предлагает выход: — Давай-ка выйдем в коридор и потолкуем. Тэхён? Останешься? Только давай без этих своих штучек… Тэхён только закатывает глаза. Дверь за ними прикрывается, но не полностью, чтобы Чонгук мог держать под контролем то, что происходит в номере (мало ли, вдруг подружка этого мужика такая же пришибленная, как и он); в мотеле стоит абсолютная тишина — немудрено, в четыре утра-то, — поэтому их слова гулко разносятся по пустому коридору. — Я повторяю, мы немного поссорились, — принимается объяснять мужчина. — Разве это стоит того, чтобы вызывать полицию и отвлекать людей от работы? Чонгук хмурится. — Ты ударил ее. — Она первая на меня набросилась. — Да? И нос она себе тоже сама разбила? — Слушай, братан. Ну не сдержался, с кем не бывает? Извини за шум, мы все равно с утра съезжаем, так что можете возвращаться в номер и спать спокойно. Вызывать копов по такой ерунде — ну совсем не дело. Чонгук щурится. Глаз у него наметан: он сразу заметил то, какой этот парень нервный, его узкие зрачки размером с булавочную головку, бусинки пота на бледной коже. Он зуб дает, что если хорошенько обшарить номер, то можно найти наркотики — неудивительно, что мужик так настоятельно не хочет видеть копов… Правда, сейчас это не его проблема — он на задании, тем более, не на своей территории. — Послушай, если честно, мне совершенно плевать… — начинает он, как слышит из номера напряженное «Чонгук?». Плохой, плохой знак; он тут же вскидывается, насторожившись, и эта секунда потери концентрации стоит ему того, что мужик пинает приоткрытую дверь, заставляя ее захлопнуться на замок. — Чонгук? — голос Тэхёна из-за двери звенит от беспокойства. — Чонгук, у него пушка! Чонгук заметил. Дуло какого-то древнего потрепанного револьвера направлено ему прямо в лицо и мелко дрожит в руках этого мужика, пока тот шипит, стараясь держать себя в руках: — Я повторяю, просто спускайтесь в свой номер и сделайте вид, что ничего не слышали. Не суйте нос не в свое дело. Чонгук засовывает руки в карманы. Он мог бы с легкостью обезоружить этого нарика, скрутить его и уткнуть мордой в пол, вытащив собственный пистолет и уперев его в чужой затылок. — Лицензия на ношение есть? — спрашивает он спокойно. Дело только в том, что у него есть кое-что гораздо опаснее Глока-19. У него есть сирена. — Чего? — переспрашивает тот недоверчиво, — я и без лицензии тебя смогу продырявить, ты уж не сомневайся. А потом Чонгук слышит доносящееся сквозь щелку, тихое и такое угрожающее, что волосы на загривке становятся дыбом: — Положи оружие на пол. Медленно. Заведи руки за голову и не сопротивляйся. Боже, Чонгук просто ненавидит, когда он так делает — тем не менее, это ужасно впечатляюще. Узкие зрачки напротив становятся словно еще уже, взгляд теряет всякую осмысленность, когда мужчина механически опускает револьвер на пол и медленно выпрямляется, поднимая руки вверх. Чонгук сразу же подбирает револьвер, проверяет магазин — незаряженный, как он и думал. Дверь щелкает разблокированным замком и распахивается, являя Тэхёна с ключ-картой в руке; он оглядывает сначала Чонгука, а затем и мужчину со смиренно заведенными за голову руками. На челюсти у него яростно играют желваки. — Мисс? — бросает он через плечо. — У вас есть зонтик? — Тэхён, — говорит Чонгук с нажимом, заталкивая мужчину обратно в номер. — Обойдемся без зонтиков. Он сует револьвер в карман, но на всякий случай достает свой пистолет, совершенно точно заряженный — ну мало ли. Девушка теперь сидит на кровати, обхватив себя руками — ее мелко трясет, но ужас в глазах поутих. — Я поговорил с ней, — кивает в ее сторону Тэхён. — Сказал, как я могу помочь. Она согласилась. Чонгук вздыхает. — Блин, Тэхён, ты серьезно… Мужчина, придя в себя, опускает руки и недоуменно бормочет: — Какого х… Чонгук немедленно наставляет на него оружие. — Заткнись. Он не сирена, конечно, но пушка тоже обладает каким-никаким даром убеждения, так что тот немедленно замолкает, пятясь назад. Чонгук кивает Тэхёну, снова борясь с желанием покрепче затолкать наушники в уши. — Слушай внимательно, — говорит Тэхён тихо. — Сейчас мы вызовем копов, ты смирненько их дожидаешься и рассказываешь им про все свои грешки — показываешь наркоту, которую ты тут прячешь, и сдаешь свою пушку. К своей девушке ты больше не приближаешься и никак не пытаешься ей навредить. А если тебе захочется кого-нибудь поколотить, можешь ударить себя… И нас ты никогда не видел. Ничего не забыл? Чонгук, утирающий свои отпечатки с револьвера подолом рубашки, задумчиво кивает. — Вроде ничего. — Отлично, — кивает Тэхён. — Все ясно? — Все, — бормочет мужик. Тэхён оборачивается к девушке и легонько ей улыбается. — Вы уверены, что вам не нужны парамедики?

***

— Ты что, дуешься? — Я никогда не дуюсь. — А по-моему, дуешься, — говорит Тэхён легко, кидая в корзинку пару баночек газировки. Чонгук задумывается над тем, чтобы прихватить заодно и лед. — Ты обиделся, что нам пришлось сменить мотель? — Я не обиделся, — настаивает Чонгук. — И я не дуюсь. Просто… блин, Тэхён, тебе действительно нужно направо и налево трепать о том, кто ты такой? Ты еще возьми и транспарант из окна вывесь. Теперь дуется Тэхён. Он с силой сует тяжелую корзинку Чонгуку в руки, чтобы дотянуться до пачки чипсов на верхней полке. — Она же никому не расскажет. — Да ну? Тэхён, она наркоманка. Я бы не стал зарекаться. — Нужно было и ей сказать, что она ничего не видела? — Нет! — Чонгук оглядывается на сонного кассира, пересчитывающего товар, и добавляет уже тише. — Нет. Я тут вообще-то должен следить за тем, чтобы ты не применял твои способности. — Но мы же сделали хорошее дело, — вздыхает Тэхён, и Чонгук, немного подумав, соглашается. — Хорошее. — И было весело. — Было опасно, Тэхён. Давай договоримся: ты не будешь лезть на рожон. А то неприятности к тебе так и притягиваются… Тэхён обиженно кривит губы, прижимает к груди целый ворох «Доритос» и идет на кассу. Слова Чонгука были не безосновательны; за эти жалкие полторы недели им пришлось сменить с полдюжины мотелей, потому что: кто-то пытался вломиться в номер ночью; кто-то пытался выведать у администратора, в каком номере они остановились (к чести администрации, их тут же об этом уведомили); кто-то устроил за ними слежку; ну и самое банальное, кто-то попросил их выселить за слишком громкую музыку… В этом виноват был, кстати, тоже Тэхён. В тот вечер Чонгук его чем-то выбесил, и он на полную громкость врубил свое радио, позволяя соседям насладиться Рики Нельсоном и The Turtles. Этот мотель — еще более запустелый, обшарпанный и вгоняющий в тоску, чем все предыдущие, но опций у них было не так много — они выселились сразу же, в пять утра, чтобы не попасться на глаза полиции. Чонгук буквально может видеть, как энтузиазм испаряется из Тэхёна, когда они переступают порог холла, в котором пахнет отсыревшим ковролином и сырными чипсами, и направляются к стойке администрации. — Номер на двоих, пожалуйста, — говорит Чонгук, протягивая кредитку и документы. Привычная процедура; Тэхён рядом с ним копошится в пакете с покупками, стараясь выудить со дна конфеты, администраторка вписывает его имя в допотопную книжку, пока он пытается прикинуть, какую сумму придется полиции Чикаго отвалить за их перебежки от мотеля к мотелю… — Мне нужны документы и вашего спутника тоже. Чонгук немедленно настораживается. Оставлять имя Тэхёна где-либо, чтобы за его передвижением могли проследить, он точно не собирался. — Зачем это вам? Девушка опускает глаза, нервно поигрывая ручкой в пальцах. — В последнее время в наш мотель часто вызывают полицию по поводу… ну… сами понимаете, район неблагополучный, а репутацию поддерживать надо! Извините, но такая политика. Чонгук округляет глаза. Она что, намекает на то, что Тэхён — секс-работник? Вот это претензия. Тэхён в свою очередь отвлекается от пакета с покупками и как-то лениво улыбается. — А у меня нет документов. Я несовершеннолетний. Чонгук с силой трет лоб и стонет: — Тэхён, я клянусь чем угодно… Девушка смотрит на них поочередно, натянуто улыбаясь, и Чонгук практически может видеть, как ее рука под стойкой тянется к кнопке вызова охраны. — Ну ладно, ладно, — вздыхает Тэхён. — Поверьте, я уж точно совершеннолетний приличный гражданин. Нет никакой нужды смотреть мои документы. Хмурые морщинки на ее лбу мигом разглаживаются, и она хлопает густо накрашенными глазами. — А, тогда хорошо. Вот ваши ключи, сэр. Чонгук крепко стискивает зубы, хватает ключи, карту и свои документы и шагает к лестнице, минуя только что, судя по всему, проснувшегося охранника; Тэхён спешит вслед за ним, шурша пакетом, и гнусно фыркает. Смешно ему, видите ли. — Ты меня в могилу сведешь! — шипит Чонгук, пытаясь попасть ключом в замочную скважину. — Мы говорили об этом буквально полчаса назад! Он так яростно тыкает ключом в скважину, что он в итоге падает на пол, что бесит его еще сильнее. Чертовы ключи, разве они не могли установить электронные замки с ключами-картами, как во всех цивилизованных мотелях? Тэхён вздыхает и наклоняется за ключом, вставляя его в скважину с первой попытки. — Я не хотел. Он не говорит «извини» или «прости», как Чонгук заметил. Он вообще сознательно не использует повелительное наклонение в своей речи; если бы он сказал «простите» кому-нибудь, не защищенному наушниками, у того просто не осталось бы выбора. — А по-моему, очень даже хотел. — Нет, я правда… ну а что мне нужно было сделать? Дать ей документы, чтобы она меня туда вписала? — Я бы разрулил это сам! — Он с силой толкает дверь и шагает в номер, встреченный запахом затхлости. — Тэхён, мне дали предельно ясное указание не позволять тебе пудрить мозги людям. Ни при каких обстоятельствах. И если эта девушка поймет, что случилось, и решит подать в суд, то это к добру не приведет. Полиция Олимпии церемониться не станет. Чонгук ведь говорит это не из вредности. И не из-за того, что полторы недели бездействия вытащили из него всю его раздражительность. И даже не из-за того, что капитан дал ему предельно понятное задание. Он ненавидит себе в этом признаваться, но ему не хочется, чтобы Тэхён влипал в еще большие неприятности, потому что он успел к нему привязаться. Тэхён усмехается самым уголком губ. — Так точно, офицер. И Тэхён это, кажется, уже понял. Остаток утра проходит спокойно. Они открывают все окна, чтобы проветрить номер, несмотря на то, что на дворе октябрь и совсем не жарко, спорят по поводу того, кто первый пойдет в душ (Чонгук проигрывает) и наконец забираются в кровати. Чонгук старается не думать о том, сколько постельных клопов (которые в этом мотеле наверняка перманентные постояльцы) он придавил своим весом. Тэхён спит до восьми вечера: он всегда спит так, что пушечным выстрелом не разбудишь, тогда как Чонгук урывает всего несколько часов, постоянно просыпаясь и засыпая снова. У него ужасно чуткий сон: он просыпается даже от того, стоит Тэхёну на соседней кровати перевернуться, что говорить о сработавшей сигнализации чьей-то машины на улице или шагах за дверью. Он пользуется этими короткими мгновениями тишины, чтобы наконец снять наушники и дать ушам отдохнуть. Такие наушники специально спроектированы для того, чтобы защищать от действия голоса сирены: изнутри они больше похожи на беруши, чтобы полностью блокировать звук, снаружи оснащены дужками-держателями, чтобы не слетать с ушей. Обработанный голос сирены теряет всякую силу, поэтому микрофон снаружи улавливает звуки и транслирует их обратно в уши. Штука не совсем удобная: уши постоянно чешутся, дужки натирают, а звук отстает хоть и на жалкие миллисекунды, но все равно заметно. Тем не менее, она, может быть, уже спасла ему жизнь. Да, Чонгук к Тэхёну немного привязался. Но это не значит,  что он начал ему доверять. Когда Тэхён начинает ворочаться, просыпаясь, Чонгук тут же надевает наушники обратно. По-хорошему ему вообще нельзя их снимать, потому что Тэхён может всего лишь притворяться, что спит… но ладно. Чонгук не очень хорош в том, чтобы следовать указаниям. — Доброе утро… — бормочет он низким со сна голосом. Чонгук раздумывает о том, будет ли его утро добрым, если он вытащит наушники. А если попросить Тэхёна, чтобы он приказал ему хорошо выспаться? Взять себя в руки? Привести в порядок свой режим дня?.. — На улице темно, — замечает Чонгук. — Скоро девять. — Мхм, — улыбается Тэхён, выглядывая из-за скомканного одеяла. — Поэтому утро и доброе. Закажем пиццу? Совершенно обычный вечер. Тэхён почистит зубы, попросит его убрать паука в ванной («я попросил убрать! выпустить в окно, а не убивать, ты чудовище!»), они поиграют в карты, посмотрят пару выпусков «Лучшего повара Америки», до отвала объедятся пиццей (насколько можно наесться веганской пиццей, конечно) и снова завалятся спать после рассвета… Если, конечно, никто не попытается напасть на них или вломиться в номер. Хотя Чонгук, если честно, был бы не прочь снова сменить мотель на другой, в котором хотя бы вода из-под крана не ржавая… Все так и происходит — они немного болтают, Тэхён снова обставляет его в карты, а веганская пицца из Доминос даже не настолько плоха; Чонгук выигрывает в камень-ножницы-бумага и отправляется в душ первым и на всякий случай смывает пару найденных пауков в унитаз. Обычный спокойный конец дня: теперь только следить за прогнозом погоды и надеяться, что днем не случится ничего ужасного, туман рассеется и перелеты возобновятся. Чонгук разваливается в кресле, дожидаясь, пока Тэхён выйдет из душа, и отчитываясь начальству через сообщения. Что-то типа «поели пиццу, посмотрели нетфликс, покушений не совершалось». Тэхён садится на свою кровать, высушивая волосы полотенцем, и долго смотрит на него каким-то очень странным взглядом. Чонгук опускает телефон и вопросительно вскидывает брови. — Чонгук, — спрашивает Тэхён, откидывая полотенце. — У тебя есть кто-нибудь? Оу. Они, конечно, успели обсудить практически все на свете, но никогда еще не касались чего-то настолько личного. Чонгук откладывает телефон, не понимая, куда это Тэхён ведет. — Зачем тебе это? — Ну, — Тэхён упирается руками в кровать позади себя, отчего его надключичные ямки кажутся просто невероятно глубокими. — Чтобы я знал, будет ли меня мучить совесть, если я прямо сейчас опущусь на колени и отсосу тебе. Чонгук в неверии усмехается. — У тебя есть совесть? — Фигура речи. Вместо ответа Чонгук дергает за шнурок своих треников, распуская узел. Ах да, что мы там говорили о субординации?..