Это тоже пройдет

In the subtle space, there's an endless ocean But the devils sing and it's deafening

- Только не говори, что четыре месяца уже прошли. - Прошли, Тянь. - Ебал я это все... - Приехать за тобой? - Валяй.       Те воспоминания горят в Чэновой памяти ярким пламенем. Те самые тщательно препарированные моменты, с которыми он научился жить. И если призвать их к жизни, они начинают с малого - погружают его как лягушку в холодную воду, постепенно повышая градус. Накрывают разум, заволакивают взгляд, перенося в то время. Несчастная лягушка Чэн не успевает сообразить, что ему пиздец. Снова. Впору только комично произнести "упс" ровно за мгновение до того, как свариться заживо. В тот день Тянь болел... Ну или просто филонил, устроил себе выходной среди недели, сославшись на температуру. И Чэн его понимал, не стал настаивать, чтобы валил на учебу. В таком пекле не хотелось не то что куда-то идти, было тяжело даже дышать. Чэн честно пытался выспаться перед вечерним рейсом, но не мог уснуть, хоть в глазах и было будто по килограмму песка. Только он ложился, сердце начинало колотиться, раскачивая его, пульсируя даже в кончиках пальцев. Он садился и вставал, ходил, умывался, пил воду, ложился снова - и все повторялось по кругу. Измучившись окончательно, он вышел в зал, где обосновался Тянь, и немного прифигел. - Ты солярий себе решил устроить? За каким хреном кондиционер выключил? Из той части студии, откуда Чэн только выполз, были видны только голые ноги Тяня - одна перекинута через подлокотник дивана, вторая согнута. Он не ответил и даже не пошевелился. Очевидно, что спал. Ну или, может, заткнул уши наушниками. Еще был третий вариант: его ебануло солнечным ударом и вот, он давно и крепко в отключке. Потому что идиотине зачем-то потребовалось улечься на диван под прямыми лучами, даже не опустив рулонные шторы. Видимо, у него была какая-то тактика... Тянь, просто лучше тебе сейчас на самом деле быть без сознания, чтобы не нарваться. Мысль эта заволновала Чэна, и как бы он не хотел, но шагать будто в реальную лаву, в четко очерченный громадный прямоугольник по размеру всего окна, ему все равно пришлось. Тянь, раздетый до белья, спал. Наушники тоже имелись, правда один выпал и валялся около плеча. Волосы прилипли ко лбу и щекам, под его боком и на полу у дивана лежали учебники и несколько общих тетрадей. Чэн подобрал молчащий наушник, поймав себя на том, что улыбается, вспоминая, сколько раз, когда тот был мелким, относил его в кровать по-настоящему спящего или прикидывающегося. Чэн всегда чувствовал и безошибочно определял эти уловки, но ни разу не подал виду... Тянь не чует рядом с собой опасности, не просыпается от долгого взгляда. Дикий настороженный с другими зверь в нем тоже спит, убаюканный спокойствием, не тревожится за свою жизнь и личное пространство, ведь чужих здесь нет. Только тот, к кому высшая степень доверия, кому, не боясь, можно подставлять мягкий живот, падая на спину. Хэ осторожно убирает книги, прилипшие глянцевыми обложками к его влажной почти обожженной солнцем чувствительной коже, случайно касается пальцами. Но прикосновение тоже не будит его, Тянь только устраивается поудобнее, чтобы вытянуть свои длинные ноги. Чэн едва успевает выхватить из-под него ещё одну смятую тетрадь и совершенно бездумно проводит ладонью по чёткому красному отпечатку от книжного корешка. Безо всякой посторонней мысли, просто по привычке. Как всегда делал раньше сотни раз, когда согревал руками, разгоняя кровь или, наоборот, забирал себе его болезненный жар. Но в этот раз прикосновение по какой-то причине оказывается иным. Отзывается чем-то новым и одновременно таким знакомым, отодвинув все остальное на задний план. И Чэн замирает, сбитый с толку ощущениями, глядя на то, как размеренно дышит его брат. Собственная спина, по которой пот катился градом, казалось, должна была уже покрыться сплошным ожогом, но он продолжал стоять, не обращая на это внимания, склонившись над Тянем. Ладонь его, будто против воли, медленно двинулась по стройному бедру вверх от колена. Зачем он это делает? Разве против своей воли? Ведь совсем наоборот... По самому что ни есть незамутненному и осознанному желанию, что не успело встретить внутренние преграды. По всей видимости, те сгорели. Пришли в негодность. На глазах у Чэна под боксерами брата с каждой секундой все крепче твердел член, тонкая ткань, натягиваясь, обрисовала его форму и положение. И он не мог перестать смотреть на это, думая только о том, как сильно хочет коснуться его. Блять. - Блять... - тихо вторит ему Тянь, ощущая, что происходит. Чэна, наверное, оглушило. Окаменев, он не убрал руку, а Тянь не сделал никаких попыток прикрыться, не сказал больше ни слова. Не перестал смотреть из-под едва приподнятых темных ресниц. Этот прямой пристальный взгляд, от которого никто из них не сбежал, до сих пор пылает в его голове ярче всего остального. Негаснущее воспоминание о нем до сих пор будто влажный кошмар, тот, извращённый, от которого, будучи подростком, просыпаешься от оргазма. Он сковывает стыдом, но так же вывернутым наизнанку, заставляющим сладостно замирать, когда мучительное желание накатывает неотвратимо, как оползень. Сложно сказать, сколько времени они провели вот так, не двигаясь с места. В этом бесконечно долгом взгляде, замыкающем ощущения в петлю, не ослабляя напряжения. Не было испуга или недоумения, они поймали друг друга и не кинулись оправдываться, извиняться или скрывать неловкость. Потому что её и не было. Они всегда были слишком, опасно близки. И деформация их личностей - неизбежность и закономерность, следствие особенностей их образа жизни. Когда уже не понимаешь, что, собственно, делаешь не так. Или что делает не так с тобой другой человек. Созависимость приобрела такие устрашающие масштабы, что безболезненно от этого было не избавиться. Да и зачем? Никто из них сознательно не пошел бы на такое, даже не помыслил бы. Раньше, когда Тянь еще не был здоровым лбом, Чэн знал и видел, когда что-то выходило за рамки общепринятых приличий. Понимал, что нужна дистанция, личное пространство, отдельная постель, в конце-концов. Он строжился, отправлял его спать в свою комнату, но тот упорно приходил к нему и даже пускал слезу. В итоге Чэн сдавался, обнимал и гладил по голове, пока тот не засыпал. А по утрам был свидетелем его первых стояков. Но Тянь не стеснялся абсолютно ничего. Стыд, казалось, отсутствовал у него напрочь. Смешанные чувства все это вызывало недолго. Он привык и к этому, и оно перестало беспокоить его хоть сколько-то. Ведь это Тянь. Его родной Тянь. Потом же стало поздно дёргаться. Оставалось просто жить и наслаждаться всем тем, что у них было. Неоднозначным, но таким естественным и привычным, либо изломать себя, перекраивая обоих. *** Тянь с силой захлопывает дверь автомобиля, забираясь в салон, принося с собой запахи. Окна закрыты наглухо, и в считанные секунды Чэна начинает нагребать. Но, скорее, тут работает его воображение и восприятие, городя все щемящее к образу брата из настоящего и образу, слепленному в постоянных мыслях и воспоминаниях о нем. Из чего складывается такой особенный запах, от которого волнение превышает все допустимые нормы? Или это у всех людей так, кто сильно скучает по ком-то? Возможно, какая-то из вещей на нем совершенно новая, не пережила ни одной стирки, поэтому тоже имеет свой определенный запах. Другая - застиранная и потрепанная, он таскает ее чаще и дольше других, соответственно, пахнет она им самим. Его кожей, каплей туалетной воды или дезодорантом, а может быть обычным шампунем, запах которого ему самому совсем не кажется волнующим. Чэну хочется наклониться к нему и провести носом по его шее от самой ключицы, зарыться лицом в волосы... Они сидят на расстоянии вытянутой руки, и Тянь даже не догадывается, что происходит сейчас внутри головы его старшего брата. Какие желания искрят в его мозгу, какие импульсы пробегают под его кожей, до предела обостряя все чувства. Он видит только невозмутимый профиль, идеальный нос, которого раньше он всегда мог коснуться кончиком пальца, проследить его изгиб от переносицы; кадык, что пару раз нервно опускается на шее под воротом водолазки, - но это он бесится. Потому что Тянь все для этого сделал. Чэн смотрит только вперёд на дорогу. Аромат собственного парфюма усиливается троекратно, потому что пульс его зашкаливает, невидимая под горловиной артерия бьётся как сумасшедшая, на запястьях дёргает тоже, но вряд ли Тянь станет рассматривать паутинные венки на руках, сжимающих руль. А на сгибах локтей так и вовсе нужно прижаться губами, чтобы почувствовать... В закрытой машине становится совершенно невыносимо. Чэну кажется, ещё немного - секунда - и его размотает как гранатой изнутри. И неизвестно, чем это обернется. Как же его это пугает и одновременно манит. Довести все до крайности. Позволить себе не сдерживаться, а реагировать так, как вынуждают, испытывая тренированные нервы, зная пределы и ходя по самой их грани. Суют руки в клетку к дрессированной пантере... Но, может, Тянь и не провоцирует его? Может, он ведёт себя предельно честно, а Чэн видит во всем подтекст, провокацию и действия назло? Ведь жертвам сексуального насилия не обязательно быть одетыми вызывающе и на что-то намекать. Им достаточно просто быть. Вот и Тяню достаточно просто быть и говорить спокойно или ехидничать, неважно. Сверкать как чистый груздь или отсвечивать неделю немытой башкой и таскаться в разных носках и драной майке. Все равно. Все равно Чэн сдохнет от этого чувства намного раньше отмеренного ему срока. Иногда ему кажется, что было бы намного проще, имей он возможность обнимать его как раньше, не придавая этому значения. Да, определенно, было бы легче, будь у них вся та их прежняя жизнь со многими моментами и прикосновениями, что у других, вероятно, вызвали бы вопросы, но для них являлись нормальными и обыденными. В вынужденной разлуке, в вынужденно-пустых коротких разговорах эта тоска становилась невыносимой, буквально калеча душу. И привыкания к этому новому перманентному болезненному состоянию не было. Совсем. И Чэн руку бы дал на отсечение, что и Тянь испытывает примерно то же самое. У него был очень хороший учитель маскировки в его лице, но именно это-то и позволяет видеть многое. - Чэн, - вдруг обращается к нему Тянь, спустя примерно полпути до аэропорта. - Да? - видит бог, Чэна беспокоит не только усиливающийся дождь. Он бы бросил все, ударил по тормозам. Нахуй эту поездку, как и все ей подобные, остановил бы машину на обочине, схватил бы его за затылок, не давая отвернуться, и смотрел бы в эти остывшие серые глаза, что теперь никогда не смотрят на него прямо. Смотрел бы до тех пор, пока не добился бы более конструктивного ответа, чем односложное "ненавижу". - Хочу мороженое. Купишь? - Когда остановимся. Какое хочешь? - Пломбир с арбузом и сиропом. - Как скажешь. Тянь вдруг расслабляется, чуть сползая по креслу, закидывает руки за подголовник. Будто ответ этот стал для него маркером. Какой-то точкой, после которой следует новая часть его хитрого сценария, Чэн предполагает. - И затянуться дай. - Нет. - Пожалуйста... Чэн удивлённо приподнимает бровь, косясь на него. Совсем припекло, раз до вежливых слов дошел? - Ну не будь говнюком хоть один разочек, - колено упруго толкает его правое. - Обойдешься, - треть сигареты летит в приоткрытое окно на мокрый асфальт, и Тянь смотрит на него слишком красноречиво. Через время становится понятно, что они не просто в огромной пробке - впереди авария, дорога превратилась в реку. Ливень хлещет по лобовому стеклу сначала оставляя косые полосы, потом просто обрушиваясь сплошным потоком. Дворники бесполезно гоняют воду туда-сюда, снаружи ничего не видно кроме разноцветных искажающихся огней в темноте. Полчаса, сорок минут, пятьдесят... К исходу второго часа Тянь выключает телефон, со стоном прикладываясь виском о холодное стекло. Тело его все ломит от невозможности выпрямить ноги. - Да как заебало, блять! - это единственные слова за все это время. Чэн солидарен. Только вот он, кажется, смог бы сидеть, практически не шевелясь, еще столько же. Тянь приподнимается, изгибаясь в пояснице, падает обратно в кресло, снимает вдруг один за другим кроссовки, оставаясь в белых коротких носках. Разворачивается, и без всякого вопроса или предупреждения складывает свои длинные ноги на колено брата. И Чэн, отстраненно отмечающий его действия только боковым зрением, реагирует по-привычке, не успевает себя пресечь и остановить, кладет свою руку ему на бедро, скользнув на внутреннюю его часть, сжимает, но тут же опускает ладонь к голому колену, остро торчащему из прорехи в черной джинсе. Оно словно ледышка, - машинально гладит его, согревая. Когда указательный палец осторожно забирается под рваный край ткани, касаясь прохладной кожи, Чэн вдруг понимает, что делает. Текст на экране телефона перестает читаться - просто какие-то символы другой кодировки. Тянь замирает тоже. Тогда Чэн поворачивает голову и осторожно смотрит на него. Взгляд его вроде бы устремлён на место прикосновения, а вроде бы и нет, рассредоточен, почти скрыт под тенью длинной челки. Может ли кто поверить, в подобном жесте раньше не было для них ничего недопустимого. Только нежность и элементарная жажда быть ближе выросших в одном гнезде двух диких зверьков, только инстинктивное намерение согревать друг друга и себя, как умеют. Но не теперь. Чэн не собирается устраивать цирк с извинениями, - они теперь вот такие все из себя самостоятельные и не нуждающиеся в друг друге, хули, - все равно делает так, как хочется. Опускает руку вниз по голени, массажируя мышцу. Пальцы его движутся крепко и не спеша, обхватывают в кольцо узкую лодыжку, после без заминки стаскивают тонкий белый носок... Чэн слышит тихий выдох: - Не надо. Чен опускает стекло, несмотря на дождь, и плечо его тут же намокает. Брызги хлестко бьют по лицу, открытым предплечьям и коленям, достают до чужой почти светящейся в темноте салона кожи. Он переводит дыхание холодным воздухом, напитанным водой, озоном и выхлопными газами, тыльной стороной ладони стирает колючие дождевые капли со ступни брата и сжимает его пальцы, оборачивая своей ладонью. Не трогает больше.       Самолёт улетает без них. Из-за погоды следующий рейс откладывается. И откладывается еще и еще, переносится на раннее утро. Уехать хоть куда-то из аэропорта сейчас не представляется возможным, поэтому ночевать им приходится в зале ожидания среди промокшей толпы. Тянь не жалуется, не ругается, только угрюмо молчит, такой взрослый и уставший, и Чэну невыносимо хочется умыть его, погладить по спине, стереть эти тени, залегшие под его глазами от недоспыпа. *** Ноздри его нервно вздрагивают, - чувствует, наконец, взгляд: - Не пялься на меня. - Почему нет? - действительно, почему? Он больше не может поддерживать эту разрушающую игру в "ты мне никто, иди нахуй". - Заебал. - А знаешь... - Чэн отставляет в сторону кружку, склоняясь ближе, и Тянь нехотя поднимает на него глаза. - Меня тоже заебало. Не представляешь как. - Что именно? - перестает жевать, пальцы его, сжимающие вилку, белеют. - Таскаться с тобой. Ты, - указывая на него чайной ложкой, чеканит Чэн, стараясь не упустить реакцию на свои слова. - Уговаривать тебя. - Так скажи об этом папане и отвали от меня, наконец, - тот только кривит губы, снова опуская взгляд в тарелку и выбирая из нее фасоль. Складывает ее горкой в стороне от остальных овощей. Новоприобретенная привычка? Не припомнит он подобного. - Говорил, - Чэн ставит локти на крошечный стол, за которым они сидят. - Ага, и что? - будто бы ему в самом деле интересно. - Как видишь, я все еще здесь. Ты - моя обязанность, несмотря ни на что, - он смотрит на него в упор. Чэн схватил бы его за лицо, держал бы крепко. Целовал бы эти глаза и длинные ресницы, заострившиеся скулы и резкую линию челюсти. Ничего роднее у него, блять, нет. Проследил бы пальцами и губами биение синей злой трепещущей венки на его виске. Она точно там, под челкой, он знает. Не злись на меня. Не злись. Не злись, прошу... Тянь отвечает, приблизившись, будто они секретничают тут, проводит языком по своим губам, слизывая острый соус: - Мне та-ак поебать, что ты чувствуешь по этому поводу, веришь? - и улыбается своей новой темной улыбкой, глядя исподлобья. Чэн старается верить в это. ***       Тянь не давал сосредоточиться, толкал в плечо. Чэн терпел недолго и решил, что ну ее, эту работу, подождет. Закрыл ноутбук, откинув его к подлокотнику, и резко подтянул Тяня к себе, без предупреждения схватил за ребра. От неожиданности тот не засмеялся, а завопил. Заехал локтем ему по носу в попытке выкрутиться. И вот они, два великовозрастных придурка, пытаются одолеть друг друга щекоткой, постепенно переходящей в беспорядочную борьбу с загнанным дыханием и вскриками через задыхающийся смех на грани истерики. Никто не хотел уступать, пальцы впивались куда придется, одежда трещала, ушиб знакомо пульсировал в области носовых пазух и левого глаза, словно перед тем, как хлынуть крови, когда он навис над Тянем. Тот, вместо того чтобы отталкивать, потянул на себя, и вес Чэна сыграл против него самого. От спазмов невозможно было сказать ни слова, он что есть сил прижал руки брата и рывком поднялся, не отпуская. Наверное никогда ещё они не обнимались так крепко - он сжимал Таня, сидящего у него на коленях, передавливая так, что тому было не пошевелиться. Он безостановочно смеялся и дрожал от нервного перенапряжения, был раскалённый словно печка. Чэн неосмотрительно ослабил захват, по бокам снова пробежалась быстрые пальцы. Безумно лыбясь, он заметил румянец разлившийся по обычно бледным щекам, лихорадочно блестящие глаза, заполненные нефтяным черным вместо серого из-за расползшегося зрачка. И эта дрожь... Эта дрожь была интереснее всего. Ее вдруг захотелось ощутить как можно чётче. - Всё! - крикнул Тянь, оглушая. - Да всё, всё! - Дышать дай! - его грудная клетка упруго надавливала в каждом своем неровном вдохе. Тянь потерся лицом о шею Чена, убирая прилипшую челку. - Отпускаю, - предупредил Чэн и медленно разжал руки. И он знал, что так будет: Тянь, почувствовав свободу, тут же вцепился с новой силой. - Ах ты мелкий засранец, - громким шепотом выдохнул Чэн ему в самое ухо. Смеяться было уже больно, на открытой коже рук и пояснице саднили нешуточные царапины. Он напрягся, перехватил Тяня за талию, приподнимая, подтянул его ещё ближе на себя, неожиданно удобно придержав ладонью за загривок, не давая вертеться. Тянь, наверное, устал - замер и дышал часто и горячо. Больше не делал обманных ходов. Хотелось посмотреть ему в лицо, но он наклонял голову как мог, - только мелькали волосы и красные щеки. Его откровенно колотило. - Эй, ты чего? - рука Чэна спустилась от шеи до талии, прошлась вкруговую и вернулась к лопаткам, поглаживая. - Да блять, - хохотнув, как-то обречённо произнес Тянь. В какой момент всё пошло как-то не так, никто из них не заметил. Изменившееся дыхание нельзя было ни с чем спутать. Чэн повторил прикосновение по спине одновременно с этим вновь притиснув к себе, будто бы побуждая поделиться, чем там его накрыло вдруг. И когда понял, в чем дело... То не убрал руки, не перестал обнимать, хоть и то, как Тянь сидел на нем, не способствовало ничьему успокоению. В плечо Чэну ткнулся пылающий лоб, пальцы перестали впиваться, а забрались вдруг под его футболку по взмокшей коже. Просто объятия. Просто горячие ладони на его спине, колени, стискивающие его бедра и эрекция брата, упирающаяся ему в живот. Просто... Да кого он обманывает?! Задрожали руки, кровь моментально вскипела и рванулась, перекрывая все ходы к отступлению - только ближе, еще ближе, еще, ну же... И он сделал это минуту назад, сам прижал его к себе так, что любое движение будет теперь пыткой для обоих. Тянь скованно шевельнулся, и Чэн опустил ладонь на его поясницу, придержал за бедро. Двинулся сам. Чтобы почувствовал. Чтобы не пугался. Все хорошо. Можешь делать, что захочешь. Смотри - я твой. И буду держать тебя столько, сколько потребуется, только не бойся. Чэн плавно, как во сне, откинул чугунную голову на спинку дивана, открывая шею, ничего не видя из-за прохладных прядей волос, ласкающих его разгоряченное лицо. Его рука на бедре Тяня не останавливает, только с нажимом проходится вверх и снова вниз. Тянь двигается сам. Совсем слегка, на пробу, но так ощутимо. Нужно сильнее. Нужно быстрее. Медленнее. Замереть и чувствовать общую дрожь. Чэну жарко, плохо. Хорошо. Невыносимо. - Как ты вкусно пахнешь, - произносит он еле слышно, и мягкие губы присасываются к его шее больно и жгуче.       Волнующая, опьяняющая магия в тот день исчезает навсегда. Наступает новый день, новая жизнь, в которой для него есть только неприязнь и слова ненависти. Так что, да, он старается верить в ненависть. Вот только если его на самом деле ненавидят, ему как бы и жить-то незачем. Нет смысла.