Снова новый день

Очередное утро очередного дня очередной рутины отличалось разве что возвращением от рутины болезненной к привычной рутине повседневной — спустя неделю Куромаку наконец уговорил Феликса позволить ему дежурить. Несмотря на мелкие кровавые пятнышки, проступающие через повязку после любого резкого жеста, наш герой не мог больше числиться в больных, пресытившись чужой жалостью совершенно. Ему хотелось лишь вернуться к обычному распорядку: подрабатывать на небольших заказах, помогать остальным клонам и брать всю ответственность на себя. Так было спокойнее. Однако ситуация с Пиком за прошедшие дни не изменилась. В голове не прибавилось ни одной правильной мысли, никакой идеи, способной разрешить назревающее… Что-то. Как бы ни хотелось скатиться глубокое отрицание, треф прекрасно понимал, что ему все равно придется разбираться с этой проблемой. Не ожидал он одного — разбираться придется прямо сейчас. На это мягко намекала сгорбившаяся над столешницей спина. Проморгавшись в неверии, Куромаку потер глаза, но Пик не исчез, лишь продолжил мелко кромсать овощи. Сбоку от него стояла полузаполненная салатная миска, на фоне с уютным шипением закипал чайник. Треф напряженно сглотнул. — Эм, вообще-то сегодня дежурю я, — заспанный голос прозвучал неуверенно. — Кто сказал? — не поворачиваясь, огрызнулся Пик. Зачем он пришел было очевидно — других тем для разговора, особенно наедине, у них просто не могло быть. Однако начинать восьмой не спешил, предоставляя возможность высказаться трефу. Наверное, это был прекрасный шанс. У Куромаку было время подготовить более-менее убедительную ложь. Он мог сочинить любую историю или проигнорировать непрошеный порыв, развернуться и уйти. Сделать вид, будто ничего он не понимает и говорить им не о чем, ведь Пик молчал уже полгода. Но… Обреченная усталость — старое, осточертевшее чувство, не позволяющее глубоко вздохнуть, сказать лишнее при остальных — отступала, стоило встретить глубокий фиолетовый взгляд. Осуждающий, жестокий, отвратительно горький, острый, слишком понимающий. Куромаку боялся, что все узнают правду. Пик выкручивал нервы, вел себя почти подозрительно, доводил до ручки неотрывным тяжелым взглядом, но ни разу не переступал черту. Как бы Куромаку не пытался врать самому себе, чужие эмоции согревали. Треф никогда не пытался разделить свою ношу с кем-то, но, невольно вляпавшись в эту ситуацию, в глубине души он испытал абсурдное облегчение. Возможно, именно поэтому Куромаку прокашлялся и повторил более уверенным тоном: — Сегодня дежурю я. На этот раз Пик повернулся. Окропленный густой томатной кровью нож угрожающе блеснул в его руке. — А ты сможешь? — Это уже не твое дело, — огрызнулся треф, складывая руки на груди. — Твоя очередь через три дня, после Данте. Что ты вообще тут делаешь? — А ты без очков не видишь? — ожидаемо грубит Пик, словно невзначай ссылаясь на случай у берега. Уже лучше. Если удастся вывести Пика на разговор первым, то треф сможет узнать его позицию. Выводить восьмого из себя страшно, но иначе он закроется, и неопределенность так и будет преследовать в продолжительных молчаливых взглядах и легком холодке, пробегающим по спине от неприятных догадок. Поэтому треф, нацепив маску строгого безразличия, отвечает прямым принципиальным взглядом в глаза. — Скорее не понимаю, когда ты вызвался мне помогать. На лице напротив заиграли желваки. Пик отшвырнул нож и мгновенно приблизился, нарушая все возможные границы личного пространства, и Куромаку еле удержался, чтобы не отшагнуть к стене. — Лучше бы спасибо сказал, — полушепотом выдал восьмой. — За что? За то, что толкнул меня на речке? — треф тоже понизил тон. Прямой вопрос вызывает бурю эмоций в фиолетовых глазах и ни одной на лице. Куромаку ждет любой реакции, но Пик удивляет: уже набрав в легкие воздуха, он неожиданно фыркает и отворачивается, первым прерывая зрительный контакт. — Знаешь, а ты прав. Лучше бы я ничего не сделал, и все бы узнали, какой ты… Недосказанность остро повисает в утренней тишине. Восьмой хмыкает и, чуть приоткрыв рот, с нажимом проводит языком по передним зубам, словно проверяя их на остроту перед укусом. Треф вовремя преодолевает порыв съежиться. — Кто? Пик поворачивает голову, вновь оказываясь в паре сантиметров от чужого лица и заглядывая в бездонные стальные глаза. От Куромаку веет привычным холодом и отстраненностью, ни одна нота в голосе не выдает его чувств, если они в принципе имеются. Возможно, если бы не было этого разговора, то Пик смог бы вновь поверить в нереальность новогодней ночи, игру бухой фантазии. Острое желание проверить чужие руки, вывернуть до боли запястья и задрать рукава скребется изнутри. Убедиться. Дать понять, насколько ужасна настоящая боль. — Лицемер, — выдыхает ровно в потрескавшиеся, сжатые в тонкую полоску губы. Понимает, что переборщил, сразу же, но ничего делать с этим не собирается — поздно. От возмущения у трефа перехватывает дыхание. Он отшатывается, врезаясь поясницей в стол, и в попытке найти опору неловким движением сбивает чашку. Звонкое падение режет слух. — Знаешь что… — непривычная злость вспыхивает внутри необратимо ярко, словно клочок бумаги от спички. — Вызвался помогать, вот и помогай! — выплюнул Куромаку и выбежал из кухни. Через пару секунд раздался хлопок дверью. — Сука! Не выдержав, восьмой с размаху бьет кулаком в стену, ошпаривая костяшки острой болью. Кажется, он попал в точку, в самую болезненную суть, но облегчения это не приносит. Пик медленно выдыхает сквозь зубы, словно с воздухом можно было выпустить всю злость. От мысли о том, что может сейчас сделать треф, пробирает ледяная мерзость. Восьмой пытается контролировать дыхание, но, сделав шаг в сторону, давит осколок чашки. Жалкий хруст мгновенной выкручивает нервы. — Да чтоб тебя!!! Пик со всей силы пинает неудачно расположившуюся неподалеку ручку со сколом в стену. С острым звоном добитое стекло разлетается по кухне, прячась в самых потайных уголках. Слишком мало. Хочется разбить всю осточертевшую посуду, измолотить в пыль тупые чашки в цветочек из разных наборов, тарелки со слонами, гребаную сиреневую вазу. Густой жаркий воздух не лезет в глотку, и хочется с размаху выкинуть сраный скрипучий стул в окно, позволив свежему ветерку вытеснить непреодолимую духоту. Хочется бросить все и кинуться за Куромаку, проверить… Сил орать ругательства не остается, однако в голове в выражениях Пик себя не сдерживает. Зачем он вообще пришел? Хотел расставить все палки над й? Увидеться, наконец, наедине и убедиться, что на самом деле все хорошо, а остальное — странный реалистичный сон? Ведь все догадки, все взгляды могли почудиться. Напряжение на берегу ему показалось. Показалось, что треф затормозил, не просто не захотел — испугался. И на Новый год ничего не было. И не могло быть. Куромаку — самый сильный, спокойный, рассудительный. Единственный, кого Пик готов признать равным из кучки ебанутых неадекватов. Куромаку должен быть смерить Пика презрительным взглядом и вежливо, в своей манере послать его нахуй, спокойно приступить к дежурству. Нет. Еще тогда, на берегу, треф должен быть закричать, он был обязан орать и возмущаться, тыкать в восьмого пальцем и добиваться ответа, зачем Пик толкнул его на острые камни, ведь причины не было. Только Куромаку даже не глянул ни на кого из пиковых: ни на обвиненного с его молчаливого согласия Вару, ни на виновного Пика. Просто промолчал, зная правду, обманывая остальных, подтверждая самые страшные догадки. В тот вечер Куромаку закрылся — дверь не поддалась, и Пик не знал, к лучшему ли это. Всю гребанную неделю треф избегал его, предпочитая компанию похуиста с дебилом, и восьмого не отпускало ощущение, будто от него целенаправленно прячутся. А потом он услышал про дежурство, и… А на что, собственно, он надеялся? Что из-за угла выскочит Вару, скажет, что это его очередной уебанский розыгрыш, Пик сломает ему нос и всем станет легче? — Проклятье… — прошипел, не сдержавшись. В любом случае, оставаться на кухне смысла не было: любая попытка доделать завтрак или убрать закончится уничтожением оставшейся посуды — злоба, копившаяся всю неделю, никуда не делась, лишь затихла до удобного случая. Пик вышел в коридор и поспешил к себе, на полпути сталкиваясь с Данте. Проигнорировав оценивающий взгляд, восьмой быстро удалился к себе, громко хлопнув дверью. Еле слышно хмыкнув, Данте направился на кухню. Комната оказался целее, чем третий ожидал: лишь под ногами хрустела фарфоровая пыль. На столешнице стоял недоделанный салат. После ближнего рассмотрения осколков стекла в нем Данте не обнаружил, и решил дать блюду второй шанс. Хотя времени до завтрака оставалось в обрез, третий успел подмести, выскребая осколки из самых неожиданных мест, протереть пол и доделать салат. Сделанный на скорую руку омлет доходил уже при остальных. Притворность спокойствия за завтраком была очевидной, но нарушать ее никто не решался. Феликс старательно поддерживал разговор об художественном искусстве с Ромео, пытаясь вовлечь в дискуссию Зонтика и Данте. Куромаку игнорировал стоящую перед ним тарелку, равнодушно попивая кофе и делая вид, будто не чувствует ни атмосферы настороженности, ни редких любопытных взглядов. Вару, за годы нагоняев выработав особое чутье, вел себя тихо, не желая попасть под горячую руку своему не скрывающему раздражения королю. Только Габриэля не волновало ничего, кроме салата: вдоволь наковырявшись в своей порции, он принялся копаться в тарелке Данте, вынимая все огурцы и тут же их съедая. Заметив это, Пик скривился, чем тут же привлек общественное внимание. — Че? Восьмой скептически оглядел всех клонов. В устремленных на него взглядах читались вопросы, но озвучить их никто не решался. Собственно, ничего другого откучки трусов ожидать не приходилось. Рыкнув, Пик с мерзким скрипом железных ножек по плитке отодвинул стул и встал, на мгновение бросая взгляд на Куромаку. Треф полностью игнорировал происходящее, предпочитая не смотреть дальше чашки. Лицо его не выражало ни испуга, ни затравленности или опасений — он казался отстраненным и даже скучающим. Задержавшись не дольше секунды, Пик вышел, на этот раз дверью не хлопая. — Пиздец он перебесился, конечно, — озвучил Вару, как только потенциальная опасность покинула пределы кухни. — Кукуха по съебам дала. — Гнев от безумия отличается лишь непродолжительностью. — Куро, все хорошо? — с искренним волнением спросил Феликс. — Что случилось? — Ничего выходящего за рамки стандартных реакций, — спокойно проговорил треф. — А что значит стандартный? — тут же спросил Габриэль. — Но он… — Да обычно ему фиолетово на все! — перебил Феликса Вару. — Все вы, пиковые, одинаковые, — вздохнул Ромео. — Ни намека на манеры. — Че ты брякнул, тварь? — А что такое манеры? — Что и требовалось доказать, — пожал плечами седьмой. — Я тебе манеры твои сейчас засуну в задницу, урод! В подтверждение слов Вару кинул в Ромео первое попавшееся под руку, но промахнулся, попадая вилкой в Зонтика. Тот вздрогнул, и Куромаку приобнял его за плечи одной рукой в попытке отгородить от так удачно зародившегося конфликта. — Вы с ума все посходили?! — воскликнул Феликс, вовремя хватая вскочившего Вару. — Для сумасшедших нет запретов, но есть смирительные рубашки, — многозначительно произнес Данте, подняв указательный палец вверх. — А как рубашка поможет смириться? Суета подарила трефу относительное спокойствие: все были заняты друг другом, и допроса по поводу конфликта не состоялось. Пока Габриэль отводил Зонтика в его комнату, Куромаку помог отцепить Вару от Ромео, чуть не скривившись от боли, когда валет резко дернулся из рук, но вовремя скрыв этот порыв. Седьмой оскорбленно удалился к себе, а треф читал пятому душную лекцию, пока Феликс не ушел, удовлетворившись установленной справедливостью. — Давай я помогу, — предложил Куромаку, как только Вару, показав язык, убежал из кухни. — Не стоит, — мягко отказался Данте, забирая тарелку из мелко подрагивающих рук. Красный скинул тремор на последствия внезапного конфликта с Пиком. Собрав все приборы со стола, он отнес их к раковине. — Я подежурю за тебя следующие два раза, — ровным тоном, скрывающим волнение, констатировал Куромаку, надеясь на молчаливое согласие. — Нет. Я вышел один раз, поэтому ты подежуришь вместо меня один день. Холодный тон, с которым это было сказано, не подразумевал продолжения разговора. Данте отвернулся и начал мыть посуду, словно Куромаку уже не было в комнате, и совершенно не собирался расспрашивать о произошедшем. Треф не знал, какую убедительную ложь можно придумать в подобной нелепой ситуации, и равнодушное отсутствие вопросов его успокаивало. — Спасибо, — облегченно выдохнул Куромаку, направляясь к двери. — Гнев есть оружие бессилия. Последние слова тонули в шуме воды, но, к своему сожалению, треф расслышал их. Вздрогнув, он обернулся, но Данте так и стоял спиной к нему, словно они и не разговаривали.