Снова новый день

Несмотря на яркость светила в зените, находящимся внутри спальни легко могло получиться, будто бы уже вечереет - темные короткие шторы пропускали жалкую долю света, способствующую разглядеть интерьер без подробностей, только лишь для того, чтобы не споткнуться ненароком. Больше всего места занимала широкая двуспальная кровать, кажущаяся совершенно черной в подобном освещении. Вторым по емкости места оказался внушительный и мрачный шкаф. Прочая медель, кроме тумбы у кровати, оставшейся в памяти разве что из-за располагавшихся в ней сигарет, и вовсе не запомнилась Куромаку. Треф в принципе не особо оглядывался - сказалась усталость и напряжение. Пробежавшись беглым взглядом по поверхностям, он повернулся к Пику. Тот откинулся спиной на дверь, отрезая единственный путь к отступлению, и зевнул. - И где они? - ровным тоном, словно уточняя прогноз погоды, спросил Куромаку, когда петля молчания сдавила шею до желания нервно сглотнуть. Возможно, не лучший вариант начала разговора. Однако продолжать гнуть линию Феликса было слишком лицемерно и тупо до звона в ушах, в то время как признавать свои слабости в открытую тоже было чревато неизвестными последствиями. Впрочем, Пика подобные тонкости мало волновали - он хмыкнул и сложил руки на груди. - Бартер. Показываешь руки - покажу где сигареты. Внутри все обрывается. Куромаку, сам того не замечая, забывает выдохнуть, замирая, словно надеясь, что время остановится вместе с ним и подарит ему возможность не то, что обдумать - хотя бы принять ситуацию. Однако мгновения стремительно сменяют друг друга, улетая в небытие и превращая минутную заминку в напряженное молчание. Рациональное мышление покидает сознание, оставляя лишь звенящую пустоту, заполняющуюся мелкими физическими ощущениями - ноющими ранами, как назло лишний раз о себе напоминающими, легкой дрожью рук, не отступающей уже несколько месяцев, мерзкому першению в горле, напоминающему, что именно никотиновая зависимость поставила его в подобную ситуацию. Наконец губы сжались, готовясь выплюнуть очередную натянутую ложь, однако вместо членораздельной речи из груди вырывается сдавленный звук, напоминающий то ли придушенный смешок, то ли пренебрежительное фырканье. Горло, першащее от недостатка никотина, засвербило. Прокашлявшись в кулак, старательно сдерживаясь от повторения этого порыва, Куромаку вдруг почувствовал странное облегчение. Усталость захватила его полностью, задушивая страхи и сомнения, оставляя место лишь боли, невыносимому ощущению в горле и желанию остаться в одиночестве как можно скорее. Расстегнуть манжеты. Пара четких, быстрых движений. Неизбежно закатаны рукава - аккуратно, сначала один, затем другой. Невольно морщась от боли в правой ладони, не думая совершенно, что оголять обе руки было не обязательно, и совершенно не за чем показывать все. Собственный взгляд пробегается по коже - мрак комнаты не позволяет рассмотреть роспись шрамов на левом предплечьи, лишь слабо различимые очертания. Чуть выше кисти правая рука перебинтована, плотно до скрипа зубов, лишь бы не топорщится и без того широкий рукав рубашки. Куромаку не смотрит на Пика, не думает о том, что с такого расстояния ему заметен разве что сам факт перевязки, не хочет и знать, о чем тот сейчас думает. Куромаку продолжает рассматривать очертания шрамов на собственной руке и через силу втягивать густой, липкий воздух с тербким привкусом ненависти к себе. - В тумбе. Голос перерезает глотку тишины - Куромаку не вздрагивает, он заторможенно моргает, отрывая взгляд от собственной кожи, и не знает, сколько времени прошло. Открытые руки оставляют ощущение полного оголения, и Куромаку резкими жестами раскатывает рукава, прикрываясь. Одернув ткань рубашки, словно поправляясь, на деле выискивая возможность немного прийти в себя, треф наконец осмысляет услышанное. Пара шагов, верхний ящик. Дернуть на себя, не ежась от пронзающего лопатки взгляда, словно ощутимого кожей, и схватить заветную пачку. Через силу сглотнуть наждачный ком в горле и риторическое "стоило ли оно того?", к себе же обращенное. Сдержать кашель, непроизвольно сжимая пальцы крепче нужного, сминая заработанное слишком большой ценой. Шаги до двери четкие, ровные, словно отсчет до возвращения в привычную реальность, последний шанс распрощаться со страхом и нацепить приевшуюся толпе маску. Куромаку упорно не смотрит на Пика, но тому словно бы и не нужно было ничего более. Сам отошёл еще заранее, будто бы брезгуя находиться ближе метра. Треф сжимает челюсть, пальцы свободной руки царапают перединтованную ладонь. - Ну что? - Феликс смотрит внимательно, с неперегоревшим энтузиазмом. Куромаку не выдерживает - фыркает, не сразу понимая, кого невольно пародирует. - О, ура! Ты молодец! Поставил его на место, - многословие искренней радости валет не сдерживает, кладя руку на чужое плечо, словно и не чувствуя, как оно напряглось вмиг под его пальцами. - Я так и знал, что ты способен на кого угодно подействовать! Ты настоящий товарищ своим товарищам, ты... Желание стряхнуть чужую руку треф сдерживает. Позволяет Феликсу проговориться, а стоит тому от общих восторгов перейти к планам насчет сигарет, тут же отрезает: - Я их выкину. - И правильно, правильно! Лучше сразу мусоропровод... - Тогда я сразу и мусор захвачу, - цепляется тут же Куромаку, перебивая Феликса и видя в этом удобный случай. Валет соглашается и, как ни странно со стороны, но знакомо всем его близким, достаточно быстро теряет интерес к произошедшему. Повосторгавшись случившимся, словно великим благом справедливости, Феликс удаляется к себе, еще раз похлопав трефа по плечу. Куромаку бы порадовался его несклонности к рефлексии, только внутри гложет апатия, поглотившая все эмоции подобно голодавшему долгое время зверю. Теперь казалось, что выжрав сомнения, стеснение, злость, стыд, она вовсе не насытилась и принялась медленно обгладывать ребра, стискивая острыми грязными когтями мясо изнутри. Треф посмотрел на зажатую в руке коробочку. Жалкая, красная, помятая, стискиваемая пальцами до предела. Только сейчас осознав, Куромаку резко расжимает ладонь. Наверняка значительная часть сигарет поломалась. Зато выглядело со стороны натурально, словно и в правду поломать и выбросить хотел. Поломать и выбросить сейчас, стоя в одиноком коридоре, Куромаку хотел только себя.