Прости. Прощай. Привет

И кто из них прав мне всё равно,

Ведь они оба мне нужны.

      — Ванечка, засыпай, — тихо говорила Ольга, поглаживая мальчугана по голове, — Всё обязательно будет хорошо. Да, сейчас папа не может быть с нами, но ты всегда сможешь его увидеть. Как только захочешь. Вместе мы ругаемся, нам тяжело найти общий язык друг с другом. А по отдельности мы будем счастливы.       Сын смотрел на маму голубыми глазами, которые он унаследовал от отца, и как будто всё-всё понимал. Он был тихим и спокойным. Не стал плакать, а вдумчиво отнёсся к расставанию родителей, не задав ни одного вопроса. Ваня знал, что что-то в его жизни навсегда изменилось, но зато мама теперь всегда будет счастливой. Она достойна того, чтобы быть самой счастливой на свете. Ваня слышал, как родители ссорились, но никогда не показывал этого, не устраивал истерик, а только украдкой прислонял стакан к стене, пытаясь расслышать хоть какие-то отголоски их разговоров. Иногда шкодливого мальчишку за шпионажем ловила бабушка, и тогда приходилось прыгать на кровать, укрываясь одеялом с головой. Он не пытался повлиять на ссоры мамы и папы, не хотел вмешиваться, зная, что взрослые разберутся сами. Но они почему-то так и не разобрались.       Витя наблюдал за общением сына и матери в дверном проёме, так, чтобы его никто не видел, и ласково улыбался. Так прекрасно было видеть её без пудры на щеках, без туши на ресницах, уставшую от домашних дел, но такую родную, по-особенному ласковую и нежную, невесомую. Такой её хотелось сфотографировать, и пронести сквозь всю свою жизнь, завернув в клетчатый сарафан, который был на ней сейчас. И всегда держать на руках, за ладонь держать крепко, нежно прикасаясь к аккуратному носику губами.       Никогда не отпускать.       Поцеловав сына в лоб, Ольга, продолжила сидеть на корточках у постели, и только когда мальчик засопел, она повернула голову, почувствовав чьё-то присутствие. Витя. Девушка улыбнулась, как будто знала о том, что он стоял всё это время за дверью, и склонила голову в знак приглашения подойти поближе. Пчёлкин тихонько, прикладывая палец ко рту в знак молчания, подошёл к кроватке, с нежностью рассматривая мальчишку, как восьмое чудо света. Было в чертах ребёнка что-то от Сани, с которым он познакомился двадцать лет назад. Были пухлые щёчки, серьёзный и суровый взгляд, но даже в мелочах Витя находил в Ване Олю. Он был таким же хрупким, как она, и таким же беззащитным.       Впервые за всю жизнь в груди Пчёлкина появилось чувство заботы к чужому ребёнку, и он понял, что пришло именно оно. И если раньше он считал детей букашками, мешающими пить пиво в беседке, то сейчас Витя понял, что на цыпочках к нему пришла взрослость и ответственность. За себя, за Олю и за этого маленького мальчика. За его будущее счастье.       Оля повернулась к Вите, не ожидая увидеть ничего, кроме сурового взгляда. Но от серьёзного парня в чёрной рубашке не осталось и следа, сейчас он казался таким маленьким, потихоньку рассыпающимся от нежности. Указательный палец с интересом потянулся к малышу, словно Пчёлкин пытался поверить в реальность происходящего, и почувствовать свою причастность к чему-то невероятному, неизведанному ранее. Но спустя время Витя резко отдёрнул палец, потому что на него уставились удивлённые глаза Вани.       — Ого! Привет. Ты с папой приехал? Ты его друг?              Пчёлкин не ожидал такого вопроса, но легко выдохнул, словно ждал только его всю жизнь.       — Да, маленький. Давай пальчик, познакомимся? Меня Витя зовут. — Пчёлкин протянул удивлённому малышу мизинчик, и крепко ухватился им за палец мальчугана напротив.       — Я — Ваня. А ты почему не уехал? Ты будешь заботиться о маме?       — Нет… То есть. Ты хотел бы?       — Мама хорошая, я её не оставлю. И ты не оставляй, как папа, хорошо?       Витя почувствовал себя как на детекторе лжи, где нельзя говорить ничего, кроме правды. И даже если он бы пытался увильнуть от своих чувств, ему бы всё равно пришлось отвечать на миллион вопросов любопытного светловолосого мальчишки. Поэтому, Пчёлкин молча кивнул, погладив ребёнка по голове, и ещё плотнее укрыв одеялом, поднялся на ноги. Оля вышла следом, выключив свет. Комната погрузилась в тьму, шурша пыльными занавесками.

Приходи, только ты приходи,

Давай будем вечно сидеть на кухне.

      — Кажется, ты ему понравился. Обычно он не задаёт таких вопросов, — подметила Оля, двигаясь по тёмному коридору.       — Хах, серьёзно?       — Да. Спасибо, что успокоил его. Я боялась, что он не заснёт после такой новости.       Витя стоял на грани, чтобы сейчас не выложить все свои чувства перед Олей, но в последний момент сдержался, делая вид, что для него эти слова совсем не важны.       — Да всегда тяжело, когда отец уходит. Мой никогда не думал об этом, но я даже не представляю что бы делал, если бы оказался без него.       — Я его понимаю, Вить. Терять родителей больно, — произнесла девушка, в последний момент сдерживаясь, чтобы не пустить слезу.       — Прости, но… Я совсем не знаю, что тебе сказать. Я могу соврать, что представляю твоё состояние. Но я не представляю. Я только скажу, что ты очень сильная.       — Чай будешь? — потеряв нить разговора, предложила Оля.       — Да, ставь чайник.       — Зажигай плиту? — улыбнулась девушка, повернувшись вполоборота к Вите. Волосы спали по плечам, оголяя стройную спину.       — Я к тебе приду… Хорошая была бы песня, только жаль, что её ещё не придумали.       — Придумают. Ты какой пьёшь?       — Любой, какой заваришь, — удобно усевшись на стуле посреди кухни, мечтательно произнёс Витя.       — С ромашкой будешь?       — Ох уж эти ромашки… Хорошо, что не георгины… А то у меня аллергия на них. После такого дня, валерьянки бы.       — Не говори. Скажи мне, а Саня даже в семь лет таким был?       — Каким-таким?       — Да он взъелся из-за ничего, кольцо это припомнил ещё. До этого я думала, что расстаться и развестись будет сложно, а теперь только и мечтаю избавиться от этого груза в виде вечной нервотрёпки. Хотя, дай бог, чтобы мы добрались вообще до загса. Так хочется, чтобы кто-то всё это решил за меня. Сходил туда, поставил пару подписей, а я бы полетела куда-нибудь, лишь бы Белова этого лишний раз не видеть.       — Хочешь уехать?       — Так было бы совсем просто, прожить бы остаток жизни там, где спокойно. Где-нибудь в Греции. Закончила бы Афинскую консерваторию, работала бы в театре. Время сейчас такое неспокойное… Неизвестно, чем это всё закончится, а так хочется для Ваньки счастливого будущего.       — Это чё, к македонянам? — отшутился в тишину Витя, понимая всю тупость этой отсылки. Но ему было смешно, и ладно.       Эмалированный чайник на плите закипел, потихоньку выпуская пар из носика, и Витя заметил, что за сегодняшний день ни разу не закурил. Да и не хотелось, если честно. Его сейчас подпитывал гораздо более сильный наркотик, названный... любовью? Оля налила кипяток в кружки, поставив посередине стола сахарницу, и села напротив, подставив руку под подбородок.       — Почему ты остался, Вить?       — Так я же обещал помочь, раз эти придурки не хотят. А в ту ночь нас чёрт побрал, мы ж так и не рассказали. Короче, Космос в больницу загремел, познакомился там с медсестрой одной, там тоже забавная история про девушку эту. Попросил нарвать цветов для неё, ну, мы и думали, поедем спокойно утром, тебя попросим сорвать, и цивильно поедем к этому больному. А вчера напились, ну и не помню кто, предложил ночью съездить. Белый решил там морковки какой-то добавить, зелени, Фил, как самый адекватный, у машины стоял. Короче, мы не хотели, прости.       — Да ладно уж, считай отработали, бабушка правда очень расстроилась, они только зацвели недавно.       — Прости, правда. Я ещё куплю семян. Хоть эдельвейса, если понадобятся. Скажешь каких, я найду.              — Почему ты говоришь только за себя? — возмутилась Оля, не понимая фраз Пчёлкина.       — А за кого ещё? Один в больнице, второй херью страдает, что аж развестись решил, у Фила — Томка. А ты одна тут, с сыном.       — Да я с бабулей, она привыкла уже, да и Ваньку любит. Правда, на отца он слишком сильно похож.       — От тебя тоже что-то есть, вот улыбнись.        Оля недоверчиво посмотрела на Витю, и с оскалом улыбнулась, выражая сарказм.       — Ну нет, что это, давай нормально. Оль. Ты красивая, очень, — Витя не знал, как заставить девушку улыбнуться, но эта фраза почему-то всегда действовала, он не раз проверял. Белова прищурилась, и искренне, почти смеясь, улыбнулась.       — Ну вот, видишь? У него улыбка твоя.       — Спасибо, мне давно никто такого не говорил.       — Считай, что я сказал, после стольких лет.       — Тебе всё это тоже надоело? — неожиданно продолжила разговор Оля, попивая чай.       — Что именно? — зная, что именно девушка хочет сказать, решил переспросить Витя, на всякий случай.       — Разборки эти. Вечные перестрелки, кишки на асфальте, бандитизм в целом. Сейчас ты как будто хочешь сбежать, отдалиться от грязных дел. Ты раньше, будто, совсем другим был.       Пчёлкин достал сигарету из пачки, из-за которой он здесь и оказался, закинул ногу на ногу, настраиваясь на длинный рассказ, щёлкнул зиповской зажигалкой, наполнив лёгкие дымом.       — Да знаешь, раньше даже прикольно было. На Рижском дела творились, один раз очки стырил, кому-то даже помог, деньги появились. Родителям новый утюг купил, телевизор, они успокоились у меня. Хотя я раньше в универ поступать хотел, а они переживали, что не получится. Ну и потом Саня вернулся, эта история с Мухой завертелась. Я раньше думал, что всё закончится, как только отец Коса всё разрулит, но тут Каверин появился, охоту на нас четверых начал. А сейчас и края не видно, выбраться сложно.       Я перестал доверять, перестал верить в дружбу, как только парни начали меня в чём-то подозревать. Хотя я не такой человек. На свадьбе вашей я побежал наверх, лишь бы с вами не случилось ничего, бегал от структур с оружием, даже когда страшно было, за пацанов готов глотки был перегрызть. Да я и сейчас готов, но если они мне не доверяют, зачем всё это? Надоело. Приоритеты другие стали, а умирать в двадцать семь не хочется, я же не Кобейн. А тут, посмотрев на других понимаешь, что просто так ничего не закончится, либо умираешь, либо идёшь в госструктуры. А я жить хочу спокойно, — Пчёлкин выдохнул последний клок дыма, докурив сигарету почти до фильтра, — я жить хочу. Я не хочу умирать, жену хочу, дочку, чтобы на любимую была похожа. С волосами светлыми, голубыми глазами, чтобы ей платьица можно было покупать и на шее носить. И не допустить, чтобы она за бандита замуж вышла. Вот так хочу.       Витя бросил окурок в пепельницу, отпуская вместе с ним мысли, которые не давали покоя слишком долго. Все выпустил, выкурил, вместе с этой сигаретой, кроме одной. Я тебя люблю. Боже, как же я тебя люблю.       Оле не нужно было говорить эти простые три слова, чтобы она поняла. Ей эта любовь передавалась внутривенно, теорией одного рукопожатия, которое переломало все крылья. И ей, и парню, сидящему напротив. Саня сделал больно ей, перестал доверять Вите, и она чувствовала к Пчёлкину несоизмеримое тепло, которое сложно было назвать любовью, но она с лёгкостью могла назвать парня своей родственной душой. Проникнувшись, убедившись в правдивости своих чувств, она не придумала ничего лучше, кроме как подойти к Вите, положить свои руки на его плечи, и быстро чмокнуть в щёку. Парень ощущал её дыхание на ухо, и от этого ему всё сильнее хотелось повернуться, обхватить её лицо руками, и нежно поцеловать, но было слишком рано. Для них двоих, покалеченных этой жизнью, слишком рано.       — Помнишь, ты сказал, что сохранишь моё кольцо до лучших времён? — спросила Оля, и Витя кивнул, — Они будут?       — Обязательно будут. Даже не сомневайся.

      И Оле отчаянно хотелось в это верить. Ему верить хотелось.

      — Слушай, а ты только на скрипке играешь? Может, фортепиано еще, труба… Я не знаю…       — Да нет, на гитаре давно хотела научиться, но она так и пылится в шкафу.       — У тебя есть гитара? Серьёзно? Чего молчала? Будем настроение поднимать!       — Да как-то момента не было, Саша не спрашивал, хотя наверняка играть научился в армии. Ты умеешь?       — О-о-о! Сейчас сообразим что-нибудь, тащи инструмент! Только тихо играть буду, чтобы Ваньку не разбудить, — Витя улыбнулся во все тридцать два, наблюдая, как Оля вышла из кухни, и вернулась минут через пять, держа в руке гитару с семью струнами.       — Держи, на ней тысячу лет никто не играл, иногда только бабушка «Очи чёрные» бренчит, когда гости приходят.       — Так, ну что, стол заказов? — скомандовал Витя, взяв гитарный гриф в левую руку. Что хочешь?       — Давай что-нибудь из Баха … Или «Романзу» Паганини…       Витя ухмыльнулся, делая вид, что вспоминает аккорды названных мелодий, но на его лице отчётливо отпечаталось: «И как это играется?»       — Так, стоп. Не хочу показаться глупым, но это вообще что такое? А во-вторых, ща. Как же это там… Я просы… нет, ща, — подбирал аккорды, перебирая струны пальцами Витя, — я просыпаа, — а, вот, — Я просыпаюсь… в холодном поту, я просыпаюсь… в кошмарном бреду… Как будто дом наш залило водой, и что в живых остались только мы с тобой, — Пчёлкин пел песню любимой группы, смотрел на любимую девушку, строчку за строчкой посвящая ей, стараясь каждую букву повторять чище и чётче, только чтобы она услышала. Волосы его были взлохмачены после тяжелого дня, на теле висела огромная футболка, которую ему выдала Оля, и он перебирал струны, растворяясь без остатка в этом тёплом вечере.       — И что над нами, — подхватила девушка, улыбаясь, на что получила удивлённый взгляд Вити, — километры воды… и что над нами, бьют хвостами киты…

И кислорода не хватит на двоих,

Я лежу в темноте.

Слушая наше дыхание,

Я слушаю наше дыхание

Я раньше и не думал, что у нас

На двоих с тобой одно лишь дыхание

Дыхание.

      И чай уже был не нужен этим двоим. И вечер казался уже не таким печальным, когда два человека на кухне вычерчивали на линиях судьбы строчки из песни Наутилусов. Самыми чёрными чернилами, потихоньку оставляя позади себя прошлое. Они чувствовали себя пассажирами тонущего «Титаника», но не у которых «горе и паника», а которые в последний момент поняли, что им нужно спасать себя, и чёртова дверь им не помощник. Им надо грести, и грести из этой пыльной и серой Москвы как можно дальше, отталкиваясь от берегов и не оборачиваясь назад.

***

      — Ну что, к Космосу поедем? — предложил Фил Сане, который уже несколько минут пытался найти смысл в пейзаже, втыкаясь лбом в окно.       — Угу, — коротко ответил Белый, не пошевелившись.       — Отвезите пожалуйста в больницу Склифосовского. Спасибо.       Пожилой таксист с белыми усами и лысиной кивнул, не оборачиваясь. За всё время поездки он не проронил ни слова, только иногда покачивал головой в разные стороны в такт музыке, звучащей из магнитолы. Салон «Москвича» был чистым, но в то же время как будто высасывал энергию из пассажиров. И хотелось верить, что Саша был молчалив исключительно из-за половиков, накинутых на сиденья, но это было совсем не так.       Вот он, момент, которого он так долго ждал. Но каково после нескольких лет брака однажды утром проснуться снова холостым, без кольца на пальце? Как реагировать на её имя, которое теперь никто не будет произносить в его окружении? Саня влюбился в девушку сразу, и никогда не думал, что она стала заменой Лены, нет. Он просто её любил. И любил за то, что она никогда не уходила. За то, что всегда его ждала, но иногда срывалась. Со стороны казалось, что терпеть Саню просто, на деле — слишком мучительно. К тому же, бесполезно.       Белый считал дорожные знаки, встретившиеся им по пути, и о чём-то думал, как будто бы пытался смириться со своим положением. Фил молчал. Так они доехали до больницы.       Часы приёма как раз только начались, в гардеробную выстроилась очередь, бабули сновали туда-сюда, забывая в карманах то очки, то спрашивали бахилы у гардеробщицы. Вся эта атмосфера могла выбесить кого угодно, но Белый героически молчал, погружённый в размышления настолько глубоко, что Филу даже пришлось стянуть с парня пальто. Кнопка лифта — пятый этаж — палата №106.       Дверь раскрылась широко, и перед взлохмаченным Космосом оказались два парня с лицами белыми, как мел.       — Здорова, Кос. Как ты? — начал разговор Фил, пожав Холмогорову руку.       — Да, привет. А чё с ним? — Космос проговорил вопрос шёпотом, чтобы Белый не услышал. Валера показал рукой «потом», в надежде, что Саня всё-таки скоро очнётся.       — Мы чего к тебе не ехали-то. У Оли и её бабушки на даче были, огород весь перекопали за твои георгины.       — Да я знаю, при мне Пчёлкину Оля позвонила. Сказала, что его пачку сигарет под кустом нашла. А где он сам-то?       Белый очнулся, услышав имя жены, и попытался включиться в разговор.       — Хм, — скривился Белый, закусив губу, и строгим, размеренным тоном продолжил, — а он у Оли остался. Грядки копать. Без него ж, блять, никто не справится.       — А вы почему не остались? Я бы подождал, нам тут с Настей не скучно, она часто ко мне заходит в последнее время, заботится.       — И у тебя Настя какая-то, — снова потупив взгляд в пол, продолжил Белый. А я теперь снова холост, Кос. Мы с Олей разводимся.       — И как это понимать? В смысле разводитесь? Саня, ты че ей сказал опять?! Чё сделал?! Да это же бред какой-то!       — Это не бред, Кос. Они на даче поцапались. Саня психанул, сказал что-то ей про кольцо. Ей не понравилось это. Ну и всё.       — А кольцо-то тут при чём? И что, из-за одного кольца разводиться?       — А она его не носит, — продолжил Белый сквозь зубы, понимая, что фраза Оли задела его самолюбие. Растоптала и смешала с грязью.       Космос кивнул, отвернувшись в сторону окна, переваривая информацию, и так же уставился в пол.       — Белый, какой ж ты дурак. Ты понимаешь, какая она? Ты понимаешь, что только из-за неё и Томки мы тут не загнулись всё ещё? Мы ради них себя бережём, ради Ваньки твоего. Да и Анька твоя что, это всё серьёзно что ли?       — А я на ней жениться и не собираюсь. Так, на один раз. Но и на коленях к… Оле… не приползу. Пусть с Пчёлкиным вон, чаи пьёт, огороды копает.       — Слушай, с Витей ты вообще сам накосячил.       — Да а ты, Кос, лучше что ли? Всё его с жуком сравнивал, всё говорил, что он бизнес отожмёт, всё боялся, что он нас взорвёт разом? Не ты ли?       — Базар прекратили! Ты, Саня, сам виноват. Надо всё решить было с Олей, да и вообще, изменять — дело последнее. Это ни одна девушка не потерпит.       — Да любила бы, потерпела! — взревел Белый, и в этот момент из него вышло всё мерзкое, что в нем накопилось за все годы. Он вновь превратился в чернильную лужу, от которой не отмыться.       — Дело твоё. Больше мы тебе советов давать не будем. Но перед Пчёлкиным я бы ещё раз извинился за ту историю со взрывчаткой.       Парни сели на стулья рядом с кроватью Коса, и продолжили расспрашивать парня о здоровье. Надо было срочно перемещать его в наркодиспансер, чтобы вылечить. К счастью, за время нахождения в палате Холмогоров свою зависимость принял, и, кажется, был бы рад от неё избавиться. Но вопрос связей и свободных палат оставался открытым.       — Тук-тук-тук, — раздалось за дверью, и в палату вошла Настя, — о, а ты не один?       — Привет ещё раз. Знакомься, Насть. Это Валера, это Саня. Мои друзья, мы с первого класса вместе.       — Прям уж с первого? — скокетничала девушка, на что получила гордые кивки троицы. Им часто задавали этот вопрос, и поэтому кивали они всегда машинально, как будто всё время репетировали. — Теперь я уж точно всех троих твоих друзей знаю.       — В смысле, троих? Пчёлкин сегодня что ли здесь успел побывать?       — Ага. Друга тут встретил, он братом Насти оказался. Да, мелкая?       Настя кивнула, хотя её такое прозвище не устроило, но она решила промолчать. — Да, у меня брат Алик. Афганец.       — Ну ни черта себе крыша! — воскликнул Валера, вот это круто! Слушай, он же Волков, кажется?       — А Волков у нас кто? — спросил Саня, готовясь ответить на свой же вопрос, но решил промолчать.       — Насть, — перебив Саню, продолжил Валера, — мы думаем, что ты карточку Коса видела. И историю болезни его, естественно. Его в наркодиспансер надо на обследование, поэтому нам надо с врачом поговорить. Может, найти кого-то знакомого, чтобы нашли хорошего специалиста, — рассудил Валера.       — Слушайте, у меня отец как раз в хорошей клинике работает, главврач. Так что, я могу и здесь врачам сказать, и с ним договориться, — подумав, предложила девушка.       — Вот это да, — потрясённо сказал Саня. — Совпадение…       — Я бы сказала везение, — поправила Настя. — С отцом я тогда договорюсь, всё будет в лучшем виде. Сама клиника находится на Милашенковой, дом 1. Это Бутырский район.       — Ещё и Бутырский район, — засмеялся Белов. — Нам подходит!       — Эй, а меня спросить никто не хочет? — недовольно подал голос Космос.       — Не хочет, — ответил ему Фил и недовольно посмотрел на друга. — Ну что, давайте тогда все оформлять.       — Давайте, я тогда пошла договариваться. Сейчас договоримся, а через пару месяцев уже точно место найдётся. Всем до свидания, — попрощалась Настя. Остановившись в дверном проёме, она послала воздушный поцелуй Космосу и вышла из палаты.