Так как там, говоришь, тебя зовут?

Самое ужасное в выпивке — утро после неё. И Уён всегда был согласен с этим. Ровно до сегодняшнего утра. Открыть глаза оказалось делом непростым: из его организма словно ушла абсолютно вся влага, отчего горло неприятно саднило, язык, казалось, прилип к нёбу, а в глаза ночью кто-то точно высыпал пару ложек песка. Зато вот когда несмотря на всё вышеперечисленное бастарду всё же удалось разлепить глаза, утро сразу стало куда лучше, чем ему показалось поначалу. Первое, на что наткнулся его сонный взор — юноша, сидящий в кресле напротив. Уён невольно любуется им; рассматривает красивые пальцы, держащие какую-то увесистую книгу, его сосредоточенное бледное лицо, восхищается тем, как лучи света, пробравшиеся через щели штор, падают на пряди, отчего те отдают золотом. Любуется, и не может поверить, что такое совершенство вообще может существовать в этом поганом мире. Пожалуй, он и голым бы выглядел восхитительно — нет, ну тут даже не поспоришь! — а тут ещё этот белый костюм, только подчёркивающий его внеземную красоту. Хотелось прикоснуться к нему, зарыться в его волосы, прижать к груди, провести ладонью по щеке, только бы удостовериться, что ему правда это всё не снится. Но стоило ему только поворочаться немого, принимая более-менее удобную позу, как в голову ударило так, что он непроизвольно застонал, хватаясь за виски. Давненько он так не выпивал... — Проснулся? Про себя Чон отмечает, каким же бархатным голосом обладает его ангел. Бастард жалобно поднимает глаза, надеясь снискать хоть каплю сочувствия, вот только белокурый юноша смотрит так холодно, что возникает желание плотнее укутаться в одеяло. Неужели ему не рады? — Постарайся тогда объясниться, — светловолосый ненадолго задерживает не менее равнодушный взгляд на бастарде, прежде чем вернуться к книге, будто ответ его вовсе не волнует. Уёна такое поведение ставит в тупик. — Разве не ты звал меня согреть тебя, ангел? — превозмогая боль, бастард поднимается с нагретой постели, усаживаясь на самый край, и давит улыбку. Жаль вот только, его старания не были оценены. — Почему такой холодный? Вчера так жался ко мне, а сегодня даже смотреть не хочешь. Неужели я был груб с тобой? Честно? Уён не помнит и половины событий того вечера. Но такое равнодушие к себе прощать не собирается. Не ему. А потому хочется вывести парня хоть на какие-то эмоции. И судя по тому, как на скулах этого холодного создания загуляли желваки, у него неплохо получается. — Завалиться ко мне в покои, что-то требовать от меня и по-хозяйски устроиться у меня в постели — та ещё грубость, не находишь? Снова этот взгляд, от которого по спине бегут мурашки. У Чона вновь возникает желание закутаться в одеяло, как бы по-детски это не выглядело, только бы не сталкиваться с подобным снова. Но такое отношение слишком больно давит на самооценку, чтобы мириться с этим. Почему он — его ангел, его самый внимательный слушатель и наиприятнейший собеседник — так переменился? У Уёна всего два варианта, и оба паршивые. Либо его обидело, что бастард так нажрался, что сумел только приползти в покои и тут же вырубиться, не подарив желаемое, либо... «Что, общаться с отбросами можно только по пьяни? На трезвую голову я уже не такой симпатяга?» — глупо, конечно, обижаться на подобное, когда сталкиваешься с таким уже не первый год. Вот только когда тебе только дали надежду, общаясь, как с равным, восхищаясь тобой и твоими историями, то получать на утро такое отношение равносильно звонкой пощёчине. Больно, обидно и просто унизительно. — За ширмой одежда, — белокурый снова утыкается взглядом в книгу, махнув рукой в сторону, будто отмахиваясь от назойливой мухи. Отмахиваясь от него, от Уёна. — Я провожу тебя. Чон сглатывает. Хотелось бы и обиду свою заодно проглотить, если честно. А чего он, собственно, ждал? Что всю его жизнь с ним обращались не лучше, чем с дворовой шавкой, а при королевском дворе он сыщет распрекрасного красавчика, который будет видеть в нём человека, а не его грязное происхождение? До чего же глупо. За ширмой он находит чистую, аккуратно сложенную одежду. Пожалуй, слишком строгую для такого, как он, но несмотря на желание препираться с этой ледышкой, он молча переодевается. Слишком хочется пить. И есть. И тепла... но его ангел, судя по всему, не в настроении. Выйдя из-за ширмы, бастард подходит ближе к креслу, раскидывая руки. Мол, полюбуйся, вот он я. Светловолосый юноша окидывает его взором, но такую выходку, кажется, не особо оценил. Снова принимается читать, одарив собеседника тем же жестом, на что Уёну с новой силой хочется устроить натуральный скандал. Но взглянув туда, куда ему махнули, и обнаружив кувшин с водой, решает на время заключить перемирие. Чон пьёт жадно, пьёт прямо из кувшина, игнорируя стоящую рядом чашку. Тяжело думать о приличиях, когда внутри тебя будто пустыня образовалась. Закончив на удивление быстро, он будто оживает. Моргать уже не так неприятно, да и язык вертится куда охотнее. — Ты захватил свои вещи? Отлично. Тогда пойдём. Белокурый, наконец, откладывает эту чёртову книгу на низенький столик рядом с креслом, и поднимается. Уён на это ничего не говорит, молча следуя за этим прекрасным созданием, созданным, похоже, изо льда. По-другому такое хладнокровие Чон просто не в силах объяснить. Идя по коридору, он скучающе рассматривает каменный пол, не решаясь пользоваться возможностью и любоваться юношей, пока тот не видит. Зачем зря облизываться на то, что ему не принадлежит и принадлежать не будет? Спасибо и на том, что хотя бы вчера был с ним ласков. — Лорд Ли, — белокурый внезапно останавливается, отчего Уён, шедший позади него, невольно утыкается носом ему в затылок. Хотел прикоснуться к его волосам? Вот тебе, пожалуйста. Несильно, конечно, но отчего-то он уверен, что ледышка ему точно это припомнит. Бастард отрывается от разглядывания пола, сначала встретившись с недовольным взглядом своего ангела, а после — с удивлённым взором незнакомого мужчины напротив. — Почему Вы здесь? Разве Вы не должны были отплыть с лордом Кимом ещё вчера?

Занавес.

Уён только и может, что не менее шокировано пялиться в ответ, не в силах подобрать более-менее приличные слова. Его что, просто забыли? Оставили здесь, в треклятом дворце, где ему точно не будут рады, и убрались восвояси? Слышится тяжёлый, раздражённый вздох. — Значит, тебе некуда идти? — белокурый смотрит на него через плечо, будто это Уён виноват, что его папаша так был занят мыслями о работе, что забыл проверить, на борту ли его любимый сынишка. — Получается?... — Плохо. — Почему же плохо? Покои он себе уже выбрал, — в разговор вмешивается тот самый мужчина, расплываясь в насмешливой улыбке, — кто же знал, что королевский двор настолько гостеприимен, что какому-то бастарду выделят вторые по значимости покои?