боженька смотрит.

      — Ляжешь ко мне? — шепчет Ран.       Темная комната, часы тикают совсем не в такт сердцу Риндо, стрелки оповещают: сейчас 22:56. А сердце Риндо трепещет, как подбитая птица, как рыба без воды. Комната практически пуста, в ней есть просторная кровать, тумба у кровати, в тумбе много секретов, и свет фонаря, и фар от машин, блуждающих под окнами. Хорошо, что этот подвижный свет существует — если б его не было, Риндо стал бы сомневаться, а существует ли вообще остальной мир.       Ран лежит на этой кровати, он прикрыт одеялом, торчит только голова и две длинные руки-палки с такими же длинными пальцами-паучками. «Ляжешь ко мне?», — этот шепот обольстителен. Против демонов невозможно бороться — Рин пытался, он правда пытался, раз за разом поднимал тяжелый меч и кромсал этих демонов, но они окольцовывали его. Их так много, что стоило Риндо убить одного, появлялись новые, и приходила мысль: «Наверное, это никогда не кончится». И Риндо опустил свой меч. Сегодня он не борется, он полностью поражен, этот шепот обволакивает его тело, будто бы окунули в вязкую теплую жидкость, и Рин не может выбраться.       Риндо делает шаг вперед, переступая порог комнаты.       Голые пятки ступают осторожно, беззвучно, Риндо прокрадывается и залезает на кровать, она подминается под ним. Рин снова осознает себя слишком поздно. Ран поднимает одеяло, и Риндо пристраивается почти рядом, но все же оставляя некую дистанцию — может, еще возможно остановиться, может быть, он через секунду-другую поднимется твердо и раз и навсегда победит этих демонов.       Ран накрывает их одеялом, кладет руку на плечо Риндо. Нет, ничего не получится, ничего не выйдет.       Шагнуть навстречу бесшумно, как призрак — чтобы родители не услышали.       Накрыться одеялом вдвоем — чтобы боженька не увидел.       Это оберегало, немного успокаивало с тех пор, как влечение началось. Накрылся одеялом — и вы обычные братья, которые лежат в кровати вдвоем.       — Рин-до, — Ран произносит чуть громче, чем раньше, сладкий голос, этот любимый голос, самый настоящий тягучий мед, он поглощает Риндо, и тело его не слушается. В детстве по весне на их веранду залетела бабочка, тогда был апрель-месяц, и стояла холодная погода, бабочка не хотела улетать, потому что проснулась слишком рано, поведясь на тепленькие деньки, которые внезапно сменились холодами — тогда было все покрыто инеем, Риндо хорошо помнил, и бабочка эта осталась на их веранде.       Маленькому Риндо стало почему-то очень жалко ее, он спросил у старшего брата: «Может, мы ее спасем?», а брат сказал: «Оставь ее в покое до теплых деньков», но маленький Риндо все не унимался: «Наверное, она жутко голодна…»       Они сделали для нее сладкую воду, намешав с медом, и поставили у окошка. Бабочка целую неделю куковала и почти не двигалась, и Риндо почти про нее забыл, но однажды решил заглянуть: бабочка попыталась спастись и принялась пить медовую воду, только вода уже стала тягучей. И бабочку поглотил этот вязкий мед, сломались крылья. Риндо потом долго думал о ней. Риндо чувствовал себя бабочкой.       Под одеялом зашевелилась вторая рука, и вот уже все тело Рана прильнуло к телу Риндо — его торс был голым, и Риндо хотелось поскорее снять свою футболку, чтобы соприкоснуться с ним своей кожей. Опалило жаром, Риндо резко выдохнул в шею Рана.       Пламя распространялось по телу вниз, там стало нестерпимо. Риндо сократил расстояние, и вновь между ними не осталось личного пространства — уже давно между ними не существовало такого понятия. Риндо почувствовал его твердый ствол: он был тверд наверняка давно, даже задолго до «ляжешь ко мне?»       Конечно, ляжет. Под одеяло прошмыгнет, и тогда не будет отдельного Риндо Хайтани и Рана Хайтани, будет одно лишь воплощение греха.       Рука Рана скользит к ставшему тоже твердому члену Риндо, и палец надавливает на головку — внутри натягивается струна возбуждения.       — Рин-до, — уже шепчет Ран, — хочешь?       Конечно, хочет. Только ты, Ран, замолчи, потому что боженька не только видит, но и слышит. И рука брата окольцовывает его член. Ах. Риндо вздрагивает. Хочется поцеловать, но они не накрылись одеялом с головой.       Рука двигается под одеялом. Риндо вторит движениям Рана. Вверх-вниз, вверх-вниз, раз за разом, ночь за ночью, это как в детстве кататься на саночках с горки — скатился и вновь взбираешься, и хорошо тебе, и сейчас хорошо. Вверх-вниз-вверх, хочется прикоснуться губами к губам, но они лишь рвано дышат, а Риндо смотрит в эти глаза — точно такие же как у него, отражение самого себя. Он вспоминает почему-то: Verrа la morte e avrа i tuoi occhi- questa morte che ci accompagna dal mattino alla sera, insonne, sorda, come un vecchio rimorso o un vizio assurdo.       Ах, как хорошо. Риндо хорошо-плохо, Ран почти дышит в рот, приближаясь. Не целовать, не целовать, потому что одеялом не накрылись, Ран, как ты не понимаешь — нельзя целовать. Но Ран целует — губы пересохшие от частого дыхания, Риндо с удовольствием увлажняет их, смачивает своей вязкой слюной, дай мне пить, дай мне пить, во рту пересохло, я люблю твои губы, твои сухие потрескавшиеся губы, я бы их съел. Ах, боженька смотрит и осуждает. Но Риндо не отрывается от поцелуя, потому что грех уже свершён.       Они затыкают свои стоны поцелуем. Простынь мокрая, на руке вязко, на губах горячо, Ран кусает его губу, оттягивает. Теперь они грешны, и боженька все видел. Риндо думает: смогу ли я когда-нибудь замолить свои грехи? Но продолжает отчаянно целовать, губы брата как тот самый первый кусочек еды после длительного голода. Вкусно, вкусно, хорошо, грешно, вкусно.       Может быть, достаточно покреститься? Может быть, тогда боженька простит?       Может быть, нужно всего лишь исповедоваться?       Это дефект. Что-то сломано внутри, изначально было сломано? Ах, как хочется вновь прикоснуться. Как хочется целовать его губы, сладкие губы брата, смотреть в его глаза страшно, потому что там я, поэтому надо зажмуриться — и все будет в порядке.       Как же хочется, чтобы он меня-       Риндо уходит в ванную, смывает с себя остатки греха, в зеркале вновь глаза его брата. Риндо старается быстро заснуть, чтобы наступил поскорее день. Потому что ночью они снова накроются одеялом.