Theory of lies

— Доктор Ким? — Чонгук отрывает взгляд от тускло светящегося экрана телефона, будто выныривает из собственных тяжёлых мыслей. Коридор больницы давит стерильной тишиной: холодный свет ламп режет глаза, пахнет антисептиком и чем-то металлическим. Когда дверь приёмной тихо скрипит и из неё выходит Сокджин, Чонгук почти незаметно напрягается всем телом. — Как он?       Сокджин вздрагивает от оклика — словно на секунду действительно забыл, что Чонгук здесь, и что всё это не закончится перевязкой ран. Он медлит, прежде чем ответить, проводит рукой по волосам, стирая с себя чужую боль и свою усталость. — Мне пришлось дать ему успокоительное, — голос Джина звучит устало и глухо. Он опускается рядом с альфой на холодный металлический стул, который неприятно скрипит под весом, и морщится, будто не от неудобства, а от самой ситуации. — Он был на грани истерики.       Сокджин бросает на Чонгука тяжёлый, почти обвиняющий взгляд, в котором сквозит усталость, раздражение и что-то ещё — может, разочарование. — Он ведь школьник… — тихо добавляет он, и в этих словах больше напряжения, чем в крике. Он надеется, что Чонгук слышит это непрямое обвинение. — Неужели вам недостаточно мучить людей из своего окружения?       Чонгук сжимает телефон в руке сильнее, чем нужно, так, что костяшки белеют. Ответить сразу просто не получается.       Когда Юнги позвонил около часа назад и коротко, без лишних деталей, попросил принять «одного парня» без лишних свидетелей, Сокджин мысленно приготовился к уже привычному — кровь, огнестрел, ножевые ранения, которые потом придётся аккуратно «не заметить» в отчётах для главврача. Он уже почти автоматически надел маску безразличия, чтобы помочь другу.       Но вместо этого перед ним оказался мальчишка.       Совсем юный омега, с дрожащими руками, с порезами на ладонях и коленках — неглубокими, но множественными, с каждым движением напоминающими о себе. Его дыхание сбивалось, взгляд метался, а губы беззвучно шептали одно и то же: «Я убил его».       Сокджин слышал это слишком отчётливо. И именно поэтому ничего не спросил. Потому что боялся, что если задать хоть один вопрос, что мучал его — этот хрупкий, едва удерживаемый контроль рассыплется, и тогда уже никакие успокоительные не помогут. — Если бы я мог спрятать его от этого, доктор Ким, — резче, чем нужно, отвечает Чонгук, тут же замолкая. Он сам понимает, что не должен огрызаться на омегу, и тут же делает короткий вдох, словно пытается сгладить сказанное. — Я бы сделал это.       Он отводит взгляд, будто не выдерживает тяжести собственных слов. И тяжести чужих нравоучений. — Я не хотел втягивать его в это.       Сокджин тихо усмехается — без радости, без тепла. Горько, почти ядовито, потому что уже не верит в такое. — У вас никогда не получается оставить с краю тех, на кого вы положили глаз, — хмуро отвечает он, и в его голосе скользит нечто личное, слишком знакомое. Он знает это не понаслышке.       Даже он сам, сколько бы ни пытался держаться подальше и игнорировать Намджуна, выстраивать дистанцию — всё чаще просыпается в его постели. Всё равно снова и снова обрабатывает раны его людей, словно это уже стало частью его жизни, от которой теперь не отмыться. — Он уже не будет в безопасности, — продолжает Джин чуть тише, но напряжение вокруг только нарастает. — Раз он твой омега, Чонгук.       Омега делает паузу, будто собирается с мыслями, но на самом деле — сдерживает раздражение. Если бы он мог, он бы высказал Чону в лицо всё то, что думает. — Тэхен ведь… — он выдыхает, проводя ладонью по лицу, все же пытаясь сбросить с себя налет этой глухой злобы. — Он совсем молодой омега.       Слова произносятся тяжело, одно за другим. Джин не знает, что пытается до него донести — очевидно ведь, что ничего не поменяется после того, как эти двое выйдут за двери больницы. Ким уверен, что ещё не раз увидит и Тэхена, и Чонгука у себя на койке в приемном кабинете. — Все эти травмы. Душевные срывы. Аборт. Истерики… — он качает головой. — А он ведь ещё даже не закончил выпускной класс. Что будет дальше?       В коридоре становится будто ещё холоднее. Чонгук вскидывает голову резко, словно его ударили. — Аборт? — он переспрашивает, и в его голосе впервые проскальзывает не железный контроль, а настоящее, неподдельное потрясение. Он смотрит на Сокджина так, будто не понимает ни слова из всего остального. — Ты сказал… что он сделал аборт?       Секунда тишины растягивается, как натянутая струна, что вот-вот лопнет и ударит их всех по барабанным перепонкам. — Разве ты не должен знать о таком? — Сокджин хмурится, теперь уже настороженно вглядываясь в лицо Чонгука. — Раз встречаешься с ним?       Он прищуривается, и в его взгляде появляется сомнение. — Ты на пороге заявил, что он твой омега, — и только договорив, Джин резко прикусывает губу. Осознание накрывает мгновенно ледяной волной. Он сказал лишнее. Нарушил границу, которую не имел права пересекать. Раскрыл медицинскую тайну — и не просто кому-то, а человеку, который… может быть кем угодно в этой истории.       Его пальцы нервно сжимаются на коленях. Кто мог знать, как Чонгук отреагирует? И ещё хуже — почему Тэхен это скрыл? Явно не по той же причине, что скрывал Юнги. Ответа не было, только нарастающее, вязкое напряжение, от которого становится трудно дышать. — Я должен с ним поговорить, — твёрдо заявляет Чонгук, поднимаясь так резко, что ножки стула скрипят по полу, разрезая и без того напряжённую тишину коридора, но не успевает сделать и шага. Пальцы Сокджина мгновенно впиваются в его руку — крепко, почти болезненно, удерживая на месте. Контакт неожиданно резкий, цепкий, как предупреждение. — Не сейчас, — шипит Джин сквозь зубы, усаживая его обратно. В его голосе слышится усталое раздражение, но под ним — тревога. Настоящая тревога не за пациента, а за омегу, которого, как и его самого, против воли втянули во всё это. — Он только-только отошёл от ситуации. Будь ты человеком… дай ему успокоиться.       Чонгук замирает. Его плечи напряжены, дыхание тяжёлое, будто он сдерживает себя из последних сил, что не сбросить руку Кима и не войти в палату. — Но я… — он запинается, и это звучит до ужаса непривычно. Чон Чонгук, который всегда знает, что сказать, впервые теряется. Вся его выверенная выдержка и холодный контроль — всё это словно рассыпается прямо сейчас, оставляя после себя только растерянность и нарастающую, глухую панику за омегу, которого он даже не ожидал больше увидеть в своей жизни. — Доктор Ким… — он опускает взгляд, голос становится тише, хриплее. Впервые Чонгук чувствует себя тем самым юнцом, которым должен быть в обычной жизни. — Он ведь даже не сказал мне.       Слова повисают в воздухе, тяжёлые, как запах антисептика, въевшийся в стены. Сокджин медленно разжимает пальцы, но не убирает руку сразу, словно ещё секунду сомневается, не сорвётся ли Чонгук с места. Убедившись, что альфа не двигается с места, все же опускает её на колено. — Я бы тоже не сказал, — горько усмехается Ким, откидываясь на спинку стула. Его взгляд скользит куда-то в сторону, в пустоту длинного коридора, где за закрытыми дверями продолжается чужая боль. И в этот момент он снова возвращается мыслями ко всему, что происходит. Понимает слишком хорошо, чего не хотел бы.       Если бы Юнги тогда промолчал — ничего бы не произошло. Не было бы этой цепочки, не было бы сегодняшнего вечера, не было бы этого мальчишки за дверью. Если бы он сам оказался на месте Тэхёна… Сокджин прикрывает глаза. Сказал бы он Намджуну? Или тоже спрятал бы всё внутри, как свою самую сокровенную тайну, боясь не столько за себя, сколько за того, кто ещё даже не появился на свет?       А школьник, случайно угодивший в этот вязкий, липкий капкан чужой жизни… Что бы он сделал, если бы оставил ребёнка? Сбежал бы? Доверился? Или жил бы в постоянном страхе, вздрагивая от каждого звука, лишь бы сохранить хотя бы иллюзию безопасности?       Джин тихо выдыхает. Да. Он бы тоже ничего не сказал, будь он на месте Тэхёна. — Когда мы сможем поехать домой? — голос Чонгука возвращает его в реальность. Он звучит иначе — глухо, устало, будто из него вытащили всё лишнее, оставив только оголённые эмоции. Впервые оставили только их, а не холодный расчёт. В нём Сокджин отчётливо слышит вину и непринятие. — Ему нужно отдохнуть, — Сокджин смотрит на него несколько секунд, внимательно, будто впервые оценивает не как «одного из», а как человека. Со своими проблемами, страхами, желаниями. — Если он захочет поехать с тобой, можешь забрать его прямо сейчас, — наконец говорит он, устало проводя рукой по затылку. — Я обработал все порезы.       Он мягко сжимает плечо Чонгука — уже без прежней резкости. Но, прежде чем встать, всё же добавляет, чуть тише, но куда жёстче по смыслу: — Если ты говоришь, что он твой омега… поставь его на первое место, Чонгук. А не отодвигай в сторону, — делает ещё одну паузу. — Вы со своей дрянной жизнью погубите его раньше, чем ты это осознаешь. Поверь, стоять у могилы будет больнее, чем смотреть на него издалека.       Эти слова остаются висеть в воздухе даже после того, как Джин поднимается и уходит, оставляя Чонгука одного в холодном, слишком светлом коридоре.       Поднявшись в свой кабинет, Сокджин почти не чувствует, как закрывает за собой дверь. Рука сама находит выключатель, чтобы погасить свет хоть ненадолго и дать уставшим глазами передышку. Тишина в кабинете другая — глухая, вязкая. Омега устало опускается на диван, позволяя телу наконец обмякнуть. Спина ноет, виски пульсируют, а мысли… мысли не дают покоя. Он прикрывает глаза, проводя ладонью по лицу.       Уйти. Просто уйти. Собрать вещи, закрыть эту дверь навсегда, перестать отвечать на звонки, перестать быть частью всего этого.       Раньше эта мысль казалась почти наивной, слишком простым решением. Теперь же она казалась пугающе реальной, и всё равно невозможной. Потому что после сегодняшнего дня он слишком чётко понимает: свободной жизни у него уже не будет. Даже если он сбежит на другой конец планеты, эта жизнь будет преследовать его, как дорожка чужой крови, капающая с рук.       Щелчок двери звучит неожиданно громко. Сокджин вздрагивает, открывая глаза — и сразу же замирает: в проёме стоит Намджун, как будто материализовался из его собственных мыслей. Альфа спокойно закрывает дверь за собой, щёлкает замком и медленно подходит ближе. Его взгляд тяжёлый и нечитаемый, от которого по коже пробегает знакомый холодок. Сокджин машинально выдавливает усталую улыбку. — Ты снова от своей работы отлыниваешь в больнице? — спрашивает он, когда Намджун опускается рядом. Диван чуть прогибается под его весом, пространство становится теснее. Сокджин поворачивает голову и смотрит на него несколько долгих секунд. Снова понимает — никуда он не денется, как бы ни убеждал себя в обратном. — Да, я снова нашёл причину, чтобы появиться здесь посреди дня, — спокойно кивает Намджун, не отводя взгляда. — Решил, что хочу тебя увидеть, доктор Ким.       В его голосе, как обычно, нет ни оправдания, ни сомнения. Джин тихо вздыхает. Сопротивление уходит само собой — омега прикрывает глаза и, почти не думая, подаётся вперёд, утыкаясь носом в шею Намджуна. Тёплая кожа, знакомый запах феромона и одеколона — всё это действует на него быстрее любых слов. Руки альфы ложатся на его спину, медленно, успокаивающе гладят.       Как до болезненного иронично. Покой он находит именно там, где в его жизни всегда начинался хаос. Его тихой гаванью становится человек, самостоятельно разрушивший его мирные устои. — Я работаю до восьми сегодня, — едва слышно бормочет Джин, не желая отстраняться, будто если отпустит — снова останется один на один со всеми своими эмоциями. — Я заберу тебя, — тихо отвечает Намджун, перебирая его волосы.       Снаружи всё так же холодно светит больничный свет, кто-то проходит по коридору, слышны приглушённые шаги и далёкие голоса. Но здесь, в этом замкнутом пространстве, на несколько коротких минут становится тихо и спокойно. Им обоим нужна была эта передышка посреди слишком долгого и слишком серого дня.

***

— Значит, он жив?.. — тихо спрашивает Тэхен, не поворачивая головы.       В машине душно. С улицы пробивается тусклый свет фонарей, размытый дождём. Дворы и редкие прохожие скользят за окном, как чужая, далёкая жизнь, в которую им обоим уже нет доступа. В которой Чонгук никогда и не был, и от которой Тэхён сознательно отвернулся. Чонгук сильнее сжимает руль. Пальцы белеют, кожа натягивается. Он кивает.       Лжёт. — Мои люди увели его, — коротко говорит он, не глядя на омегу. Голос ровный, выверенный, как всегда, но непривычно сухой. — Они узнают, на кого он работал, а потом… отправят в полицию.       Тэхен тихо усмехается — без звука, только уголки губ чуть дрожат. Он опускает взгляд на свои сцепленные руки и отворачивается к окну. Огни города отражаются в его глазах, делая их стеклянными. — Зачем ты врёшь?.. — шепчет он, зажмуриваясь, будто от боли. Не хочет выпускать эти гадкие эмоции на поверхность. — Твои люди не пойдут в полицию. Я это прекрасно знаю.       В машине повисает тяжёлая тишина, в которой слышно только мерное постукивание дождя по крыше. Чонгук сглатывает, думая, что ему ответить. Слова Сокджина отрезвляют и заставляют думать над каждой неозвученной фразой. — Хорошо. Не в полицию, — выдыхает он, уступая, но не до конца. — Я не буду вдаваться в подробности, Тэхен, но у нас есть свои способы, — он наконец бросает на него короткий взгляд — быстрый, почти украдкой. — Они узнают, кто его подослал. Ты его больше не увидишь.       Тэхен открывает глаза, но в них нет облегчения — только страх. — А других?.. — его голос срывается, становится тоньше. Он обнимает себя руками, словно пытается удержать себя на месте и не выскочить из его машины прямо на дорогу. — Он сказал… что если не он, то другие сделают это. Что сделают, Чонгук? — он поворачивается к нему, и в этом взгляде слишком много искренного непонимания. — Зачем я кому-то нужен? Я ведь ничего о тебе не знаю! — его слова звучат почти отчаянно, болезненно. И в этот момент Тэхен впервые по-настоящему понимает: это не закончится и не исчезнет. Это будет тянуться за ним, как тень.       Он должен был уйти гораздо раньше — в тот самый день, когда увидел пистолет в его шкафу. Когда понял, что всё это — не шутка, не игра и не глупый подростковый роман. Нужно было просто исчезнуть. Заблокировать его контакты, стереть переписки, постараться забыть. Но он остался, утонув в глупых влюблённых улыбках и поцелуях. Утонув в чужих татуированных руках, что так собственнически его сжимали по утрам, соблазняя пропустить уроки. Теперь приходится платить за свою бездумную влюблённость не в того человека. — Ты — моё больное место, одуванчик, — тихо и слишком прямо говорит Чонгук, без попытки смягчить. Без украшений и романтического подтекста. И это звучит как приговор. Тэхен замирает. Воздух в машине становится гуще, тяжелее. Дышать всё так же трудно, и открытое окно, Ким уверен, его не спасёт.       Чонгук делает вдох, собираясь с силами, чтобы объясниться. — У меня никогда такого не было, — произносит он, всё так же глядя вперёд на дорогу, словно признание не должно касаться напрямую самого Тэхёна. — Я не выбирал омегу. Не вступал в отношения. Ни к кому не привязывался, — его пальцы едва заметно дрожат на руле. Раньше такого никогда не было. — С моей работой это было бы просто идиотизмом.       Ким тихо фыркает, отворачиваясь. — Словно из дорамы вылез, посмотрите на него, — бросает он, стараясь звучать насмешливо, но голос предаёт — слишком хриплый и ломкий. Чужие слова эхом звучат в голове: не привязывался, не выбирал. Просто был рядом, пока сам Тэхён раскрылся полностью, до последнего, без защиты показывая девственную душу. Глупо, смешно и больно. Совсем не так, как обещают в книгах. — Ты должен был сказать мне о нём, — вдруг произносит Чонгук.       Омега вздрагивает, будто его ударили. Сердце на мгновение замирает, пропуская удар, а потом начинает биться в два раза быстрее. — О ком?.. — тихо уточняет он, и в этом вопросе ещё теплится слабая, отчаянная надежда: вдруг не знает, вдруг спрашивает не об этом. — О ребёнке, Тэхён.       Слова безжалостно ударяют по макушке. — Разве я не имел права знать?       И что-то внутри омеги обрывается после его вопроса. Надежда гаснет мгновенно, но вместо неё — вспышка. Ярость поднимается резко, испепеляя изнутри. Горечь оседает на языке, не давая дышать. Он поворачивается к Чонгуку, и в его глазах — огонь, настоящее адское пламя, готовое сжечь всё, к чему прикоснётся. — А какое право ты имел, Чонгук?! — голос срывается и становится громче. — Мы не встречались! Ты мне никто, чтобы я перед тобой отчитывался! — слова вылетают быстрее, чем Ким успевает их остановить. Да и останавливать омега их не хочет. — Зачем я должен был говорить тебе об этом? — он неожиданно смеётся — коротко, надломленно, совсем на себя не похоже. — Ты бы что-то изменил? Сразу предложил бы отношения, а после изменял, потому что не привык к одному? Или, может, дал денег на аборт?       Эти слова режут их обоих. — Мне ничего не было от тебя нужно, ясно? — Тэхён сжимает кулаки так сильно, что ногти болезненно впиваются в кожу. — Ты не имеешь права выспрашивать у меня это! — последняя фраза срывается почти на крик, и омега тут же ломается. Одна предательски горячая слеза скатывается по щеке. Ким резко стирает её рукавом, закусывая губу до боли, почти до крови, чтобы больше не издать ни звука и позорно не разреветься прямо перед альфой. Он прав. Он знает, что во всём прав. Чонгук должен сожалеть, должен почувствовать, как Тэхёну было больно и плохо наедине с собой и своими решениями, сброшенными на хрупкие плечи. Только сердце так сильно бьётся, что рискует проломить грудную клетку, желая опуститься прямо в чужие руки. Тэхён отчаянно не понимает, почему всё ещё хочется… чтобы Чон просто обнял. Сказал, что он всё решит, что всё у них наладится. Что всё — что было, лишь временные проблемы на пути к тому самому светлому и идеальному «мы». — Я виноват, — глухо говорит Чонгук, сжимая руль так, что тот скрипит под пальцами. — Я сам не понял, что привязался к тебе. И втянул в это, — слова даются ему тяжело, будто каждое приходится вытаскивать раскалёнными щипцами из самого нутра. Он делает паузу перед тем, как спросить. — Что… ты сказал родителям?       Тэхён опускает взгляд. Пальцы машинально находят молнию на куртке и начинают нервно и бессмысленно дёргать её туда-сюда. — Что мы познакомились в кофейне, — бормочет он. — И расстались до того, как я узнал об этом, — он сглатывает, постепенно успокаивая бушующие эмоции. — Отец не знает. Думает, что у меня были осложнения после течки, поэтому я не ходил на занятия.       Чонгук медленно и глубоко вдыхает. — Вот как…       Машина поворачивает во двор. Знакомый дом вырастает из темноты, окна светятся тёплым светом, слишком обычным для всего, что между ними происходит. Кажется, сюда бы лучше подошла кромешная мгла, в которой омега мог бы навсегда от него спрятаться. Тэхён тянется к ручке двери сразу, как машина тормозит. Сильнее всего хочется сбежать. Просто выйти из авто и закончить это, поставить, наконец, жирную точку, а не запятую. — Юнги сказал, что его люди проследят за твоей безопасностью, — быстро говорит Чонгук, боясь, что не успеет. — Незаметно. Не переживай. Ты можешь больше не бояться преследований.       Омега кивает, не оборачиваясь. Его пальцы уже сжимают ручку на двери, когда чужая рука накрывает его запястье. Как и раньше тёплая и сильная. Чон останавливает его всего на секунду. — Тэхен, — голос Чонгука тихий, едва слышный за звуками шумящей улицы. — Прости меня.       В этих словах — всё. То, что он должен был сказать раньше и то, что уже ничего не исправит. Ким закрывает глаза на мгновение перед тем, как выдавить из себя: — Когда-нибудь, — отвечает он так же тихо, не желая давать ни себе, ни ему надежду.       Не сейчас. Может быть — никогда.       Он вырывает руку и выходит из машины, громко хлопнув дверцей. Холодный воздух тут же ударяет в лицо, но не отрезвляет. Всё так же сильно хочется закричать в пустое вечернее небо. Чонгук остаётся внутри, не поддаваясь желанию выскочить следом. Сидит, не двигаясь. Смотрит, как Тэхён уходит, не оборачиваясь, и растворяется в тусклом свете подъезда. И только когда фигура омеги окончательно исчезает за дверью, он медленно трогается с места. Дорога впереди размывается, и город тянется бесконечно. У него во рту — горький привкус вины и сожаления, а в голове — пустота, в которой нет ни одной ясной мысли. Только одно ощущение болезненной потери.

***

— Дай мне ещё раз всё обдумать, — протяжно говорит Юнги, задумчиво прикусывая губу.       Светлая спальня залита мягким дневным светом: тонкие шторы едва колышутся от сквозняка, пропуская внутрь холодные солнечные лучи, освещающие смятую постель, разбросанные по ней бумаги и обнажённую кожу омеги. Воздух всё ещё хранит тепло недавнего секса — ленивого, тягучего, слишком горячего.       Юнги сидит на краю кровати, небрежно поджав под себя ногу, свесив вторую вниз. Простыня сбилась, едва прикрывая его бёдра, что омега полностью игнорировал. Весь его мир сейчас состоял из этих листов, разложенных перед ним. Он хмурится, глаза быстро бегают по строчкам, пытаясь ухватить ускользающую деталь. — Оденься, Юн, — спокойно говорит Хосок, в очередной раз проходя мимо кровати.       Альфа уже одет наполовину: рубашка расстёгнута, рукава закатаны, волосы всё ещё слегка растрёпаны. Но в его движениях — та самая неторопливая уверенность, в которой сквозит совсем не рабочее настроение. Юнги лишь отмахивается, даже не поднимая головы, и подтягивает один из листов ближе к лицу. — Револьвер… отпечатки… — бормочет он, переключаясь на другой лист.       Хосок снова проходит мимо, но в этот раз ближе. Его пальцы едва касаются шеи Юнги, почти невесомо, но этого хватает, чтобы по телу Мина пробежали мурашки, интимной дрожью пробираясь под кожу. Он чуть ведёт плечом, но не отвлекается. — Омега, ты меня вообще слышишь? — с лёгкой усмешкой спрашивает Хосок, останавливаясь у стола, чтобы надеть часы. Металлический щелчок замка почти привлекает внимание Мина, но всё же не справляется. — Не слышу. Не мешай мне, — отрезает Юнги, поднимаясь с постели. Простыня окончательно соскальзывает, но он даже не пытается её поднять или поправить. Подходит к столу, аккуратно возвращает листы на место, затем отступает на шаг, прищурившись. Взгляд становится острым и сосредоточенным. — Чего-то не хватает… — Твоей совести, — раздаётся прямо за спиной, и прежде чем Юнги успевает ответить, горячие, широкие ладони обхватывают его поперёк обнажённого живота, притягивая назад, вплотную к чужому телу. Контраст оглушающе хорош. Тёплая кожа Хосока, его дыхание у виска, тяжесть рук — всё это мгновенно выбивает из холодной сосредоточенности. Юнги не сопротивляется, позволяя мужчине занять его мысли. Лишь тихо выдыхает и отклоняет голову вбок, позволяя альфе устроить подбородок у себя на плече. На пару секунд прикрывает глаза, сдавшись сладости этого момента. — Если ты не собираешься одеваться… — голос Хосока становится ниже, ближе, почти шепчет, заставляя Мина вздрогнуть, — не провоцируй меня.       Лёгко прикусив рядом с меткой нежную кожу, Чон оставляет поверх короткий поцелуй. Юнги тихо шипит, морщит нос и ведёт плечом, ощущая, как по телу расходится тёплая дрожь. Омега разворачивается в его руках, оказываясь лицом к лицу на расстоянии нескольких жалких сантиметров. — Ты ненасытное животное, Чон, — с легким, наигранным укором говорит он, но Хосок видит, как в его глазах пляшут искры. — Одевайся и вали в порт, пока твои люди не сделали всё за тебя, — на его слова Чон отвечает молча — коротким, жадным поцелуем — быстрым, но с намёком. — Ты и так отвлёк меня от структурирования обвинения… — Юнги делает паузу, бросает взгляд на его часы и усмехается. — На целых три часа. — Кто виноват, что у меня под боком бродит один привлекательный омега, — Хосок склоняется ближе, почти касаясь его губ. — отрицающий существование штанов? — ещё один поцелуй получается мягче, но глубже. Юнги тихо усмехается прямо в его губы, обвивает руками шею и в ответ прикусывает его нижнюю губу. Специально чуть сильнее. На языке остаётся лёгкий металлический привкус. Он слизывает капельку его крови, не отводя взгляда, и не скрывает, что ему это нравится. Потому что да — он провоцировал. Не специально, но и не случайно.       С самого утра он бродил по дому Хосока в одной рубашке, едва прикрывающей бёдра, то и дело забывая, где находится. Сначала — кабинет, бумаги, работа, а потом уже Хосок. И всё пошло по привычному для них теперь сценарию: Юнги помнит, как тот даже не поздоровался толком — просто зацепился взглядом за его ноги, за открытую кожу и через секунду все его «важные дела» оказались сметены со стола вместе с остатками самообладания. Хосок практически не церемонился, когда нагибал его над своим столом, проигнорировав вполне себе фальшивое: «Ну что ты делаешь?», а после нёс в спальню. Он прекрасно знал, что как бы Юнги ни ворчал — ему это слишком нравилось. — Бросьте, господин Мин, — мурлычет Хосок у самого его уха, будто читая мысли. — Вы были очень довольны, когда я вылизывал вас.       Юнги фыркает. — Ты меня за задницу укусил, — он приподнимает бровь, чуть отстраняясь, чтобы рассмотреть его лицо. Хосок улыбается — нагло, довольно. — И тебе не понравилось? — в голосе чересчур наигранный ужас. Его руки снова ложатся на бёдра Юнги, сжимают ягодицы чуть сильнее, чем до этого. Юнги тихо выдыхает, не отталкивая. — Понравилось, — признаёт он, сужая глаза. — Но это не значит, что все наши дела исчезли, — он хитро улыбается, так же хищно, как сам альфа, и, поцеловав его ещё раз, уже сам отстраняется, выскальзывая из его рук. — Я серьёзно, поезжай в порт, — он кивает в сторону телефона на столе. — Тебе Кюбин звонил уже четыре раза.       Юнги возвращается к кровати, начиная собирать оставшиеся на ней листы в аккуратную стопку. — А я пока закончу с этим.       Хосок смотрит на него пару секунд перед тем, как согласно сдаться. — Ты не обязан это делать. Ты же знаешь, — негромко говорит он, подходя ближе и проводя ладонью по его пояснице. Юнги довольно ластится под его руку, но все равно от своего занятия не отвлекается. Кивает, не оборачиваясь. — Я хочу сам всё проверить, — отвечает он, чуть тише. — Убедиться, что ничего не упустил в своих показаниях, — он сжимает бумаги чуть сильнее, выдав этим жестом свою нервозность. — Минджун слишком долго портил мне жизнь. Я не оставлю ему ни единого шанса.       Хосок подходит вплотную. Поднимает руку, осторожно поправляет его чёлку и касается подушечкой пальца его пухлых, зацелованных губ. — Юн… я же обещал, что он сядет. Ты мне веришь?       Юнги смотрит на него слишком долго для простого ответа. — Тебе — верю, — наконец говорит омега. — А себе — не всегда. Просто дай мне это доделать. Ладно?       Хосок медленно кивает, еще раз проходясь по нему анализирующим взглядом. — Конечно, глава Мин… — его голос мягкий, но в нём появляется что-то более тяжёлое, намекающее. — Но учтите, что вечером всё ваше внимание должно достаться мне.       Юнги закатывает глаза, но улыбается — легко, почти беззаботно. Согласно. — Посмотрим, — бросает он и кивает на дверь.       Хосок уходит, плотно закрыв за собой дверь в спальню, и в ту же секунду улыбка Мина исчезает. Свет в комнате остаётся таким же приглушенный и нежным, но атмосфера меняется — становится пустой, натянутой. Юнги медленно выдыхает, опускаясь на край их кровати. Пальцы сами тянутся к метке на шее. Он касается её осторожно, будто она может исчезнуть или очередной резкой болью разойтись по телу. Его карточный домик почти достроен, и он не хотел любым неосторожным словом его разрушить.       В коридоре Хосок медленно выдыхает, прислонившись плечом к стене так же без тени улыбки. Он тоже понимает это — его личный карточный домик состоит из обещаний, чувств к этому невозможному омеге и сомнений. Альфа отчаянно желал сохранить самообладание, исполнить все то, что задумал и не потерять Юнги. И он прекрасно понимал, что в этот раз это может оказаться невозможным.

***

— И кто это? — голос Хосока звучит ровно, почти лениво, теряясь под высоким потолком склада.       В помещении сыро и темно. Влага въелась в бетон, воздух тяжёлый, с примесью металла и застоявшейся крови. Лампы под потолком дают тусклый, холодный свет, который не рассеивает тьму, а только рвёт её на куски, оставляя углы в густых тенях. Где-то размеренно капает с одинаковым интервалом вода, будто метроном. Чон это место не любил — родной подвал его устраивал куда больше.       На бетонном полу, прямо в пятне холодного света, лежит тело.       Лицо мужчины изуродовано — множественные порезы пересекают кожу, застывшая кровь тянется тёмными дорожками к шее, где зияет рваная рана от пули. Взгляд пустой, стеклянный, направленный куда-то в потолок, будто он так и не понял, в какой момент всё закончилось.       Кюбин спокойно обходит труп, не торопясь, как будто оценивает вещь, а не человека. Присаживается на корточки и, не прикасаясь, наклоняет голову, указывая взглядом на ухо. — У него тут татуировка лисы… — коротко сообщает он, оценивая тело ещё раз под новым углом. — Он истёк кровью, но убили его не здесь, — он проводит пальцем чуть в стороне от тела, показывая почти чистый бетон. — Просто подкинули.       Мужчина выпрямляется, стряхивая с пальцев невидимую грязь, и протягивает Хосоку телефон. — Был при нём. Мы восстановили доступ.       Хосок берёт гаджет, холодный металл неожиданно неприятно ощущается в ладони. Он мельком смотрит на экран, и его взгляд на секунду застывает на строчках сообщения. Ни один мускул на его лице не дёргается.       «Омега Чона мне нужен живым»       Тишина помогает думать. Где-то в стороне кто-то из его людей переступает с ноги на ногу, но тут же замирает, не решаясь издать ни звука. Ждут, пока их глава вынесет вердикт или отдаст приказ. Чон ещё раз для себя перечитывает сообщение вслух. — Получается… Минджун отправил его… — медленно произносит Хосок, переводя взгляд с экрана на тело. Его голос сквозит непониманием. — Зачем? — он делает шаг ближе, носком ботинка поворачивает голову трупа в сторону, рассматривая татуировку — чёрную лису, растянувшуюся вдоль уха. — Похитить Юнги? — он тихо усмехается, но в этой усмешке нет веселья, лишь сомнения в своей версии. — Это бред, — он выпрямляется, по-прежнему сжимая телефон в ладони. — Посылать одного человека на такое дело — самоубийство.       Взгляд становится жёстче. Немой вопрос доносится до Кюбина мгновенно, и тот отвечает: — Никто из наших не говорил об убийстве Лиса… значит, его пристрелил кто-то другой. Мы выясним, кто это сделал и почему не сообщил.       Хосок снова смотрит на экран, пытаясь сложить картину, но куски не сходятся. Мысли цепляются друг за друга, но логика ускользает, оставляя после себя только нарастающее раздражение. Минджун не был настолько идиотом, а его люди не имели привычки скрывать от него убийства чужих наёмников. — Есть кое-что странное, глава… — Кюбин прочищает горло, коротко кашлянув, будто сомневается, стоит ли вообще это говорить. Чон бросает на него короткий взгляд, продолжая листать телефон — пусто. Заранее подготовлен к тому, что его будут досматривать. — Говори, — кивает он, не смотря на помощника. — Это сообщение, — Кюбин на секунду задерживает дыхание, будто сам сомневается в своих словах. — Было отправлено с вашего номера.       Хосок замирает, прислушиваясь к напряжённой тишине внутри склада. На долю секунды в его взгляде мелькает нечто острое, почти опасное — не растерянность, а мгновенный пересчёт всех возможных вариантов. — С моего? — негромко повторяет он, уже зная ответ. Кюбин редко ошибался. Он быстро проверяет отправителя. Сходится и дата, и время, и номер — действительно, его собственный. И именно поэтому не должно сходиться. Его челюсть сжимается от нервных размышлений. Его телефон сегодня был всё время при нём, кроме некоторых моментов. Мысль приходит резко, как пощёчина. И вместе с ней — понимание. Хосок тихо, едва слышно усмехается. Потом — чуть громче, но в этом звуке нет ни капли настоящего веселья. — Хитрая лиса… — выдыхает он, и в голосе переплетаются злость и восхищение. Его взгляд темнеет. — Я однажды посажу его на цепь, — продолжает он, сжимая телефон в руке. — Чтобы он не мог пакостить у меня за спиной.       Слова альфы звучат слишком мягко для угрозы, и остальные делают вид, что не слышат, как их глава рассуждает вслух о своём омеге. Чон убирает телефон в карман джинсов, ещё раз оглядывает тело — коротко, без лишних эмоций. Но напряжение в его плечах выдаёт всё. Ситуация внезапно выходит из-под контроля. И ему это не нравится, потому что в этот раз он не может угадать мотивов Юнги. — Собрались, — резко бросает он, подзывая людей ближе. Те тут же подходят, обступая тело полукругом. — Труп уничтожить, — его голос становится холодным, деловым. — В отчёт пока не вносить, — он делает паузу, прикидывая, сколько времени ему понадобится. — Я вечером скажу, куда его вписать, — его взгляд скользит по лицам людей — внимательный, предупреждающий. — А пока сделайте так, чтобы от него осталась только пыль. И до вечера меня не беспокоить, — добавляет он уже тише, но от этого только жёстче. — У меня назревает серьёзный разговор, — его губы чуть изгибаются. — С моей домашней лисичкой.       В его словах — опасное спокойствие. Он знает, что не убьет Юнги. И знает, что Мин, скорее всего, не расскажет ему всей правды, но в этот раз он мог надавить, чтобы заставить того прижать хвост. — Она слишком часто стала пытаться укусить меня за пальцы, — он разворачивается, не дожидаясь ответа. Шаги гулко отдаются по бетонному полу, эхом уходя под высокий потолок склада. Холодный воздух липнет к коже, но Хосок не чувствует этого — его мысли заняты совершенно другим. Дверь склада распахивается, впуская внутрь резкий порыв холодного ветра и яркий уличный свет.       Чон за несколько шагов доходит до своей машины и с силой захлопывает за собой дверцу. Глухой удар разносится по двору, спугнув несколько чаек. Откинувшись на спинку сидения, он на несколько секунд прикрывая глаза. Почти сразу перед ним возникает образ: лёгкая, хитрая улыбка, прищуренные глаза.       Юнги.       Хосок усмехается, готовый к завершающему раунду их слишком затянувшейся игры. Ставки были слишком высоки с обеих сторон, чтобы просто выйти из неё, и Чон собирался закончить победителем, где в качестве приза было всё, а главное — Мин Юнги.