Как в сказке

      — Ты опоздал на семь минут, — произнесла Бруно, заслышав негромкий скрип двери и тихие медленные шаги, перебиваемые звуком тяжёлого учащённого дыхания.       — Я… П-простите, — выдохнул парень. Нагнувшись вперёд, он упёрся руками в чуть согнутые колени. Так быстро он не бегал класса с седьмого.       — В следующий раз я уйду. Понял? — повернув голову вправо, Софи окинула взглядом уставшего раскрасневшегося парня.       — Д-да.       — Ты готов начать? Или мне стоит дать тебе несколько минут, чтобы отдышаться?       — Если можно, — снисходительно кивнув, Бруно пожала плечами.       Слишком долго пользоваться её странной добротой казалось парню непозволительным. Постояв на месте с полминуты, он сделал глубокий вдох и вышел вперёд, оказываясь прямо перед ней.       Закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди, шатенка приняла своё любимое положение, позволявшее, очевидно, ей чувствовать незримое превосходство над окружающими. Софи молчала. Молчала долго, так, будто много лет назад, подобно тибетскому монаху, дала обет больше никогда не раскрывать рта. Звуки речи Бруно весьма искусно заменяла многозначительностью собственного взгляда. Глаза её говорили куда больше, чем можно было выразить с помощью губ и языка. Они подмечали все ошибки, выражали её настроение и весь тот небогатый спектр эмоций, который острыми саблями вновь и вновь врезался в её тело, оставляя незримые глубокие отметины. Она внимательно наблюдала за ним, моргая слишком редко, ловила каждое его движение. И парень уже было начал привыкать к её столь пристальному взору. Поэтому, когда она вдруг опустила глаза в пол, он в растерянности затих.       Софи с интересом изучала полупрозрачные мелкие пуговицы на своей блузке, увлечённо рассматривала узкий немного перекрутившийся поясок чёрной юбки и, кажется, поначалу даже не замечала той тишины, что внезапно повисла в воздухе и теперь болезненно сдавливала мозг.       — Если ты устал, то не стоит тратить время: ни своё, ни моё, — чуть приподняв голову, девушка заскользила глазами по собственным едва заметно подрагивающим рукам и выкрашенным в ярко-красный цвет ногтям. — Ты устал?       — Нет. Я в порядке, — юноша прибегал ко лжи не так часто, как делало большинство людей, его окружавших, но порой сказать правду было чем-то совершенно невозможным. Он устал. Устал настолько, что теперь с трудом держался на ногах, спину нещадно ломило после насыщенного бесконечной беготнёй дня, каждое слово сопровождалось мерзкой тяжестью на языке и надрывной болью в связках. Он бы предпочёл сейчас растянуться на кровати и забыться сладким сном. К столь напряжённому графику он пока что не приспособился.       Софи вновь кивнула, сделав вид, что поверила ему на слово, и, махнув одной лишь кистью, разрешила продолжать. На него Бруно больше не смотрела.       — Я сказала, что мы закончили? — спросила она всё тем же тоном, в котором обычно отдавала приказы своим подчинённым или делала им замечания — звеняще надменным, без единого намёка на понимание или сочувствие.       Ответить он не мог, точно так же как не мог и продолжать. Усталость и какая-то неясная обида то ли на неё, то ли на самого себя, то ли на кого-то ещё смешались вместе в таком соотношении и объёме, что открой он только рот, и солёные капли покатились бы по его щекам одна за другой.       — Расплачься тут ещё, — бросила шатенка, давая ему понять, что все его глупые попытки скрыть своё истинное состояние с треском провалились. Она всё видит. Ей всё ещё нет до этого дела.       Месье Дюран, вероятно, по причине отсутствия у него собственных детей любил своих учеников настоящей отцовской любовью, а потому почти всегда был с ними в крайней степени тактичен и, как казалось самой Софи, чересчур мягок. Будь он сейчас здесь, определённо заставил бы Бруно остановиться, прекратить доводить мальчишку до истерики. Но вот, к большому сожалению самого певца, его учителя в этот момент здесь не было. А она была. И она смотрела на него настолько пристально, холодно и высокомерно, что по его телу безостановочно бегали мурашки.       — Если ты правда думаешь, что твоя милая мордашка и большие красивые глаза вызовут у меня приступ жалости, то ты глубоко заблуждаешься, — в противоположность своему учителю шатенка считала, что таких, как он, нужно наказывать, чтоб впредь они не смели показывать свою слабость никогда и никому. — Приведи себя в чувство. В противном случае я тебя… ударю, — она вообще не шутит. Крепко сжимает в руках тонкую ткань блузки и грозно хмурится, будто бы перед броском. Она из тех, кто и правда может ударить, не по-детски игриво, а по-настоящему, без зазрения совести и боязни не рассчитать силу. Софи и так сделала всё от неё зависящее: она предупредила — остальное уже не в её власти. Юноша видит, понимает это, но всё равно не может унять мелкую дрожь, волнами прошибающую его тело. Нервно сжимает кулаки, бегает глазами из стороны в сторону, будто бы пытаясь найти защиту у стоящего рядом фортепиано или висящих на стене картин. Беззвучно шлёпает губами, как задыхающаяся на берегу рыба, и часто громко вдыхает. То и дело бросает взгляд в сторону приоткрытой двери, за которой виднеется тёмная полоса пустого коридора. Бежать нельзя. Он же в конце концов мужчина. Бежать и не получится, потому что ноги ужасно отяжелели и, кажется, даже намертво вросли в пол. Ему бы упасть прям здесь, сразу замертво, чтобы избавиться от всего: и от этого волнения, и от страха, и от её прожигающего насквозь сковывающего душу взора.       Не увидев никаких перемен, Софи поднимается со стула и медленно подходит к нему, становясь до неприличия близко. Её мягкая ладонь касается его щеки так неожиданно нежно, что рот его непроизвольно приоткрывается. Он её совершенно не понимает.       Софи красива. Красива настолько, что в людской толпе и в пустой комнате — везде хочется смотреть только на неё. Софи красива, как античная статуя из белого мрамора, как снежное изваяние какой-нибудь богини, но точно не как женщина. Красота её холодная, неживая. Она притягивает взгляд, но в то же время его отталкивает. Хочется отвернуться, спрятаться, напрочь выжечь её образ из головы вместе с сетчаткой чем-нибудь раскалённым, сохранив при этом глубоко внутри тайное восхищение.       — Я предупреждала тебя, — негромко произносит она. Парень не успевает понять ровным счётом ничего, как её рука, та самая, что так аккуратно гладила его лицо всего секунду назад, взмывает в воздух. Тишину разрезает звонкий шлепок, и юноша хватается за пылающую щёку. Отчаянно хлопает глазами, пытаясь понять, что сейчас произошло. Накатывающая волнами сонливость моментально исчезает, и даже вся боль из тела куда-то уходит на минуту. — Я же сказала, что ударю. Ну что, пришёл в себя?       — Софи! — слышится позади, и шатенка оборачивается на знакомый голос, полный негодования и необычайной резкости.       — Тебя не касается, Агни, — произносит она, переводя взгляд с удивлённой и немного напуганной помощницы обратно на парня.       — Софи, так нельзя! Это слишком жестоко! — практически кричит Агнесс, едва ли не задыхаясь от возмущения. Она крайне редко решается перечить своей начальнице, даже в те моменты, когда Бруно конкретно косячит, Агнесс всегда хранит молчание. Но сегодня она не сдерживается. За пять лет совместной работы она видела Софи разной: безудержно весёлой и безнадёжно печальной, горящей очередной идеей и совершенно апатичной… Она знает, насколько Бруно может быть грубой и бескомпромиссной с другими. Однако подобное слишком даже для неё. Софи, по мнению Пети́, абсолютно неуравновешенная, законченная социопатка и ей определённо стоит показаться специалисту. Последний комментарий блондинка всё же умудряется сдержать. Когда эмоции отходят на второй план, ей тоже становится страшно. Самую малость.       — Я сама разберусь, Агнесс, — отвечает Софи. — Иди, тебя готовы пожалеть, — с усмешкой проговаривает она, обращаясь к парню.       Развернувшись, Бруно быстро уходит, не сказав больше ни слова. И певцу почему-то кажется, что бесчувственной социопатичной девушке становится грустно.       Агнесс не успокаивается. Сжимая кулаки, она вылетает в коридор следом за начальницей и кричит ей так громко, словно хочет, чтобы все услышали её слова.       — Так нельзя вести себя с людьми! — говорит она. — Как можно быть настолько строгой с кем-то? Это уже слишком, тебе не кажется?       — Не кажется, — от Бруно вряд ли можно ждать большего, но Пети́ всё равно теряется.       — Софи, но ты пугаешь его, — гораздо тише произносит она, не рискуя приближаться к стоящей спиной начальнице.       — И что дальше? Я вообще не вызывалась кого-либо учить. Это в мои обязанности не входит. Он сам захотел.       — И тем не менее, Софи. Будь с ним помягче, пожалуйста.       — Говоришь так, будто вы с ним женаты, — усмехается шатенка, зная прекрасно, что Агнесс он, вроде как, понравился. В противном случае ей тоже было бы плевать на подобное отношение. Но она бы постаралась скрыть это за тяжёлым вздохом и какой-нибудь негромкой фразой, которые Софи никогда не запоминала. Пети́ — страшная лицемерка. Вся её жалость и милосердие ограничиваются личными симпатиями. Впрочем, как и у большинства людей.       — Он очень старается. Это видно.       — Старается, — повторяет Софи. — Представь, Агни, что ты пришла к стоматологу. Села на стул, открыла рот. Проходит какое-то время, и он тебе говорит: «Ну, Вы знаете, у меня не получилось вырвать Вам зуб. Но я старался, поэтому заплатить Вам всё равно придётся». Старания без следующего за ними успеха ничего не стоят. Это утешение для младшеклассников, мол, ты старался, так что ничего страшного. В следующий раз выйдет. Здесь это так не работает.       — Но ведь…       — Мне чхать на чувства, Агнесс, важен результат.       — Сука бездушная, — шипит Пети́, и Бруно делает вид, что ничего не слышала.

***

      — Она иногда бывает слишком резкой, — мягко, в противоположность Софи, произносит Агнесс, усаживаясь рядом с парнем. — Постарайся не обращать на это внимание, ладно?       — Но она говорит мне правильные вещи. Её критика обоснована. Вот только… Я действительно кажусь таким жалким, Агнесс?       — Вовсе нет, — улыбается блондинка, протягивая юноше бутылку с водой. Агнесс другая. С ней легко, легко в разговоре и просто так тоже легко. Улыбка её светится солнечными лучами, а глаза ярко горят, совсем ещё по-детски. Пети́ инфантильная до ужаса, наивная и немного глуповатая. Такие нравятся мужчинам. Почти всем. Она красива. Красива не так, как Софи. Совсем по-другому. Её красота как жаркий июль в Париже, как сладкий запах цветущих лилий — не пугающе ледяная, опасно ядовитая, вязкой смолой покрывающая всё внутри, а тёплая, очаровательная, ненавязчивая.       — Вы с ней подруги? — спрашивает юноша, сделав небольшой глоток. Прохладная вода неприятно жжёт горло, и он непроизвольно морщится. Протягивает бутылку Агнесс и молча кивает в знак благодарности.       — Не сказала бы. Мы просто вместе работаем.       — Она всегда такая?       — Такая грубая?       — Нет, такая серьёзная. Мне кажется, что она правда многое знает о том, что делает. Но просто… Я, честно говоря, не могу представить, как она смеётся или хотя бы улыбается, — Пети́ закатывает глаза и уже по привычке обиженно дует губы.       — Давай не о ней сейчас. Как твоя щека?       — Щека?       — Ну да. Софи же тебя ударила.       — А. Ты об этом, — касается всё ещё красноватой от её ладони кожи и с некоторым замешательством понимает, что уже напрочь забыл об этом происшествии. — Всё хорошо. Она не хотела сделать больно, я уверен. Просто пыталась привести немного в чувство. Так что всё в порядке.

***

      — Какие все ранимые, — вслух произносит Софи, захлопывая за собой дверь кабинета. Стрелка часов приближается к одиннадцати. За окном уже совсем темно и только одинокий, но очень яркий фонарь освещает окрестности, пробиваясь внутрь помещения. Бруно разминает уставшую шею. Веки тяжёлые до заметного покалывания, будто бы кто-то засыпал под них колючий песок. Хочется спать.       «Не поеду в отель. Лягу здесь», — думает Бруно, поддаваясь манящему желанию закрыть глаза.       — Идиотский фонарь, — шепчет она, нехотя поднимаясь с дивана. Плетётся к окну и тянет за цепочку. — Что ещё за хрень? — жалюзи не опускаются, и девушка запрокидывает голову в поисках проблемы. Глаза слишком устали. Смотреть на свет тяжело. Софи щурится и, сбросив туфли, с громким кряхтением взбирается на широкий угрожающе поскрипывающий подоконник. — Что тут у нас? А, вот в чём проблема, — приподнимается на носки, пытаясь дотянуться до карниза.       — Эй, ты что творишь?! — люди рядом с Софи имеют дурацкую привычку появляться внезапно и орать ей в спину. И каждый раз её это, чёрт возьми, до звона в ушах пугает. От неожиданности она вздрагивает, чувствуя, как стоящая у самого края ступня, скрытая под тонким капроном, скользит по пластиковой поверхности куда-то вниз. Бруно падает, не успевая толком схватиться за оконную ручку или за что-нибудь ещё. Зажмуривает глаза, уже приготовившись разбить голову об угол стола или же в лучшем случае получить несколько больших синяков, распластавшись на полу. Боль прошибает тело, когда она сталкивается с чем-то твёрдым и на некоторое время теряет ориентацию в пространстве. Ей больно, но не до той степени, к которой она пыталась себя подготовить за доли секунды своего неловкого полёта.       Приоткрыв один глаз, смотрит ровно вперёд. Злосчастный подоконник остался неожиданно далеко, а в районе талии что-то неприятно давит, не давая спокойно вздохнуть.       — Совсем, что ли, идиотка? — слышится позади, совсем рядом.       — Ты, блин, меня напугал! — восклицает шатенка, пытаясь расцепить крепкий замок мужских рук у себя на животе. Она, по сути, должна быть ему благодарна хотя бы за то, что не лежит сейчас на полу без сознания, а вполне себе удобно сидит у него на коленях на диванчике. Однако слова благодарности застревают где-то в горле. В конце концов не появись он здесь так внезапно, она бы вообще не упала. — У меня чуть инфаркт не случился!       — А какая разница, от чего умирать: от инфаркта или от прыжка из окна? — негромко произносит он с большими паузами между словами, пытаясь восстановить перебитое её острым локтем, прилетевшим прямо в грудь, дыхание.       — Прыжка из окна? Я что, по-твоему, совсем невменяемая, что ли?! Ты думал, что я прыгнуть собиралась?       — А что ты ещё могла делать на подоконнике в темноте?       — Да у меня цепочка на жалюзи запуталась.       — Правда? — юноша подозрительно щурится, не до конца веря в её объяснение.       — Нет, не правда. Я решила покончить жизнь самоубийством, прыгнув со второго этажа, — всплеснув руками, отвечает Софи. — Я бы себе максимум ногу сломала.       — Ну кто тебя знает. Может, ты вниз головой прыгать собиралась.       — Ты что забыл в моём кабинете? Ты за мной следишь? — спрашивает шатенка с очевидным возмущением. — Да отпусти ты меня уже! — бьёт парня по рукам и быстро вскакивает на ноги, чуть пошатываясь. Сердце стучит громко и быстро, отдаваясь во всех частях тела и в особенности в голове.       «Спокойно, Софи», — произносит девушка про себя и тянется к тому месту, где она совершенно точно днём оставила бутылку с водой. Но её там не оказывается.       — Агнесс, — тихо шепчет она так, чтобы юноша не уловил ни звука.       — А хорошо ведь сидела, — по-театральному печально вздыхает певец, отряхивая штаны, будто бы Софи Бруно — что-то на подобие мешка с мусором: вонючая и грязная. — У тебя дверь была открыта.       — Что ты вообще здесь делаешь? На время смотрел?       — Говоришь прям как моя мама. А ещё у тебя волосы приятно пахнут, — последнее добавление неуместно, как и его присутствие здесь. Закрывает лицо обеими руками и почти что смеётся, будто бы под чем-то. Ему нравится играть. В целом неважно, но Бруно малость потряхивает: ему, видимо, понравилось играть конкретно с ней. Он не пьяный и неукуренный, а местами даже вменяемый. Просто ещё ребёнок, несерьёзный и неустойчивый в плане эмоций. Вся жизнь для него — большая шутка, поле для безбашенных детских игр, за которые в будущем всё же придётся понести ответственность. Он же об этом не думает. Ему хорошо здесь и сейчас. Софи подобную позицию не разделяет ни на йоту и скептически вскидывает бровь от его поведения, с трудом сдерживая едкий комментарий. Нет смысла с ним ругаться, он ни черта не поймёт.       — Погоди. Я тебе нос-то не разбила хоть? Дай посмотрю, — говорит Софи гораздо мягче и тянется рукой к его лицу, хмурясь и стараясь рассмотреть в прежнем полумраке возможные увечья.       — Всё в порядке, — уклоняется он, отпрыгивая в сторону. Бруно в недоумении замирает на месте на пару мгновений, а потом быстро прячет руку за спину, будто и не пыталась только что коснуться его. Юношу такой жест веселит ещё больше. Его, кажется, веселит вообще всё в этом мире: начиная от глуповатых подростковых шуток, заканчивая выкуренной ей под майским дождём сигаретой. Он улыбается хитро, как какой-нибудь вредный кот, совершивший очередную пакость. Но от того как-то натянуто, будто бы участвует во второсортной постановке в деревенском театре, пытается строить из себя кого-то другого. Парень, очевидно, чертовски устал сегодня тоже. Все устали. Слишком много всего. С непривычки трудно. Софи понимает это, хоть и прячет это самое понимание под вновь натянутой непроницаемой маской полного безразличия, а тайком всё ещё разглядывает его лицо в поисках следов крови, чуть запрокинув голову, потому что он слишком высокий, чтобы смотреть на него прямо. С её бы ростом и любовью к заглядыванию людям прямо в глаза носить с собой маленькую табуретку. Когда Бруно думает об этом, то невольная усмешка едва заметно касается её губ.       — Тогда вали в гостиницу, рыцарь херов, — говорит она, заставляя лицо парня едва ли не трещать от растянутой ещё шире улыбки. Искусственный в своём поведении до какой-то немыслимости, словно бы уже и сам начинает верить в себя такого. А верить в это нельзя, привыкнешь и забудешь о себе настоящем. Софи знает. Софи через это прошла в далёкой юности. И она понимает, что от большого счастья и полного удовлетворения жизнью люди себя так не ведут. Обычно, скорее, наоборот. Но жалеть ей никого не хочется, а от чужих эмоций — искренних и нет — уже начинает подташнивать. Их вокруг слишком много, её на них всех не хватает.       Кивнув в сторону двери, шатенка выжидающе смотрит на незваного гостя.       — Грубиянка, — выдыхает он, тут же покидая её кабинет всё с тем же выражением, будто бы уже припечатанным к его лицу. Они встречаются пугающе часто, но, вроде как, и случайно. В последнем она не уверена. Парнишка ведь может… Хотя навряд ли. Сдалась она ему, такая взрослая и при том ещё и грубая, злая. Подобные мысли успокаивают, и шатенка облегчённо выдыхает. Вокруг пусто. Внутри всё тоже постепенно пустеет. Ей так хорошо. Ей так уже привычно. Ей никто не нужен, ничто не нужно. Только тишина и покой.