Как в сказке

            Незаметно пристроившись у дверного косяки, Софи скрестила ноги и сложила руки на груди. Прислонившись головой к лакированной поверхности, она задумчиво вытянула губы, продолжая внимательно вслушиваться в струящуюся сквозь её тело мелодию. Музыка чуть расстроенного инструмента звучала мягко, касалась чего-то внутри, чего-то такого, что заставляло девушку едва ли сдерживать довольное урчание.       Длинные мужские пальцы уверенно скользили по чёрно-белому полотну клавиш. Юноша выглядел весьма расслабленным и одухотворённым. Слегка сутуля спину, он покачивал головой в такт создаваемой им самим музыки и время от времени прикрывал глаза. Софи музыкант не замечал. И она, наверное, могла бы наблюдать за ним до бесконечности долго. Но то ли лёгкий шорох её волос на еле заметном ветру, то ли её негромкое дыхание, которое она изо всех сил старалась сдерживать, то ли что-то другое, чего сама Бруно не слышала и слышать не могла, заставило парня испуганно вздрогнуть. Он замер. Софи замерла вмести с ним. Вытянувшись, как струна, она высоко задрала голову, приготовившись встретить его в своей обычной манере. И только взволнованно бегающие из стороны в сторону глаза выдавали её растерянность.       Он теперь определённо знал, что она здесь. Ещё не имел возможности увидеть, но был на сто процентов уверен в своих догадках. Ведь это не мог быть никто, кроме неё. Агнесс не смогла бы вести себя настолько тихо, а другие не заходили сюда в принципе.       Когда сладковатый аромат её духов, смешанный с едва различимым запахом персикового шампуня, долетел до него, он медленно опустил руки на колени. Молчать более смысла не было.       — Я тебя напугала? — спросила Софи, не двигаясь с места.       — Нет, вовсе нет. Я вообще-то ничего тут и не делал, — наспех захлопнув крышку фортепиано, юноша зажмурился. Удар вышел слишком громким. — Просто… сидел. Да, так и было.       — Неплохо.       — Что, простите? — переспросил он, пытаясь спрятать подрагивающие руки в рукава коричневого свитера.       — Я говорю, что это было неплохо. Я бы сказала, что это было даже хорошо. Не знала, что ты умеешь играть.       — Умею. И… здорово, что Вам понравилось.       — Что делаешь после репетиции? Планы есть? — усевшись на стоявший рядом с ним стул, она вальяжно откинулась на чёрную спинку. Его реакция её больше не раздражала, а скорее даже забавляла. И она с трудом могла признать, что какое-то необъяснимое желание наблюдать за таким его поведением ещё и ещё поселилось глубоко в груди и теперь не хотело оттуда выходить.       — Нет, пока нет.       — Не хочешь поиграть ещё? Со мной…       — А Вы тоже умеете? — голос его отдавался в ушах девушки нотами необычного удивления, будто бы такие, как Софи, даже в теории не могли быть способны делать нечто подобное. Однако задавать уточняющих вопросов по этому поводу Бруно не стала.       — Когда-то умела. Сейчас… — вздохнула она. — Не знаю, давно не практиковалась. Но попробовать, думаю, можно. Ты как, согласен?       — Да, конечно.       Репетиция проходила до неприличия спокойно. Софи не повышала голоса, не бросалась едкими, как серная кислота, замечаниями. Она просто смотрела, изредка подмечая слишком откровенные, на её взгляд, ошибки. Былое презрение, искрившееся в её глазах всякий раз, когда она смотрела на него, сегодня куда-то исчезло. Бруно выглядела задумчивой и немного уставшей. Радужки её, как оказалось, были вовсе не чёрными. Отливая с трудом различимой желтизной, они больше походили на тягучий мёд, густой и сладкий.       — Спину выпрями, — вдруг сказала девушка.       — Что? — увлечённый изменениями в ней, которые, кроме него, никто бы даже не заметил, он слишком глубоко ушёл в собственные мысли и совершенно не слышал её вопроса. В любой момент хрупкое умиротворение, которое в этот день исходило от неё и подпитывало атмосферу вокруг, могло рухнуть. Стало немного страшно. Сжав руки в кулаки, певец вновь попытался спрятать их поглубже в рукава, словно это и правда могло спасти его от вероятного женского гнева.       Но Софи Бруно не злилась. Наклонив голову в сторону, она криво ухмыльнулась. Он абсолютно точно ей нравился. Такой живой и искренний в своих эмоциях, что она едва ли не задыхалась порой от наблюдения за ним. Ей этой жизни как раз не хватало.       — Ты какой-то рассеянный сегодня. Давай, может, сделаем перерыв? — настороженно кивнув, юноша сошёл с импровизированной сцены и осторожно опустился на стул поодаль от Софи, ни на секунду не отводя от неё глаз, подобно жертве, обречённо наблюдающей за хищником, заставшим её врасплох. — Ты правда так боишься меня? — усмехнулась Бруно, вновь складывая руки на груди. Вопросительно качнув головой в его сторону, она смахнула упавшие на лицо пряди слегка вьющихся сливающихся с её чёрной блузой волос.       — Нет, — ответил он, натянуто и тяжело.       — Да ладно. Даже я сама себя иногда боюсь, — девушка снова засмеялась, прикрывая ладонями покрасневшее от непривычно ярких эмоций лицо. Софи Бруно чувствовала себя как-то странно. Что-то удивительно тёплое заполняло её, сердце в груди забилось энергичней, а в кончиках пальцев ног появилось приятное покалывание. Она не понимала и не хотела понимать, с чем связаны столь неожиданные для неё самой внутренние перемены, она жила моментом, той секундой, когда вдруг почувствовала себя… живой. — Готов продолжить сейчас? Или закончим на сегодня? — спросила она, успокоившись, но сохраняя прежнюю, как никогда, естественную улыбку.       — Нет, я готов, — помотав головой, юноша вскочил со своего места.       — Это здорово. Но, может, и правда закончим с песнями и займёмся чем-нибудь другим? — протянула она, переведя пылающий заинтересованностью и чуть ли не звериным голодом взгляд на стоящее у стены фортепиано.       — Как скажете, Софи, — пожав плечами, ответил певец.       — Ты такой покорный, — зачем-то добавила она, вгоняя юношу в густую краску.       «Агнесс бы он точно подошёл», — подумала Софи, скользя по нему глазами снова и снова. Да, он не был ослепительно красив внешне, но он был таким милым и мягким внутри, что из него можно было бы слепить кого угодно. Именно этим желанием нередко оказываются ведомы женщины, выбирающие в спутники жизни мужчин младше себя самих.       — Это хорошо или плохо?       — Хороший вопрос, — многозначительно произнесла Бруно, прищурив глаза. Она сама таких мужчин привлекательными не находила, но ведь речь тут шла не только о ней, в конце концов в мире было огромное количество представительниц прекрасного пола, стремящихся заполучить именно таких, каким был он. В жизни всё было относительно, Софи прекрасно понимала это, и оттого ответы на подобные вопросы, пусть и спровоцированные её же высказываниями, предпочитала не давать. — Ты… играл в четыре руки когда-нибудь?       — Нет. А Вы?       — Когда-то, — усевшись за фортепиано, она взмахом руки то ли снисходительно приказала, то ли вежливо попросила придвинуть ещё один стул. Он молча исполнил эту просьбу-приказ. — Когда я училась в Академии в Париже, мы практиковали игру в четыре руки, но это было давно. Десять лет прошло. Бог мой! Это действительно было слишком давно. Тебе тогда было, кажется, всего лишь двенадцать лет. Ты был ещё ребёнком, а я… — собственная взрослость, которой Бруно на деле никогда не гордилась, да и в целом не придавала ей такого значения, которое обычно придают многие женщины, на мгновение показалась ей жутким недостатком. За свой возраст ей стало стыдно, хотя она знала, что стыдиться тут решительно нечего. Юность проходит у всех без исключения и даже фотографии со временем теряют прежний облик, выцветая на солнце и стираясь от попавших на них дождевых капель. Время было тем немногим, с чем совладать Софи Бруно, впрочем, как и всем людям, живущим в мире, было не дано. Она редко думала об этом, потому что уходящее время, в отличие от неминуемо приближавшейся смерти, её пугало. Смерть физическая не казалась девушке чем-то настолько страшным, но вот смерть моральная, та смерть, которая в её случае рисковала наступить намного раньше естественной, биологической вгоняла её в состояние неоправданной паники.       Софи с трудом проглотила образовавшийся в горле ком и на долю секунды прикрыла глаза. Её длинные ресницы, отбрасывающие тусклые тени на внезапно побледневшие щёки, слегка подрагивали, а пухлые ярко-алые губы быстро шевелились, едва ли открываясь. Юноше показалось, что девушка молится, как нередко делал он, оставаясь один на один с собой и собственными мыслями. Поэтому он молча, но с плохо скрываемым любопытством наблюдал за ней, не решаясь прерывать беззвучный шёпот.       — Ну что, давай попробуем? — произнесла Софи, невесомо опуская чуть трясущиеся хрупкие пальцы на клавиши. — Я сто лет не садилась за инструмент. Могу путаться, так что прости, если что.       — Нет. Всё в порядке. Может, сыграем что-нибудь несложное? Для начала, — быстро добавил он, побоявшись, очевидно, обидеть или оскорбить сидевшую рядом девушку. Однако волнение его оказалось напрасным: Софи, увлечённая разглядыванием чёрно-белого, местами потёртого полотна, его слов, кажется, и вовсе не слышала.       — Знаешь вот эту мелодию? — поинтересовалась она и аккуратно с непривычным для себя волнением, скопившимся где-то в груди, вложила больше силы в руки, отчего несколько клавиш податливо просели, издавая пока что неясный звук. — Да, это оно самое, — заключила Софи сама для себя. Её пальцы заскользили по полотну гораздо уверенней, и одинокие непонятные звуки слились в одну бесконечную мелодию, которую он знал так же хорошо, как и она сама.       — Да, знаю.       — Конечно же. Ты не можешь её не знать. Это ведь любимая композиция месье Дюрана.       — У нас с Вами и правда был один учитель, — проговорил юноша, будто бы не до конца веря собственным словам, но уже чувствуя, как внутри него зарождается необъяснимая гордость относительно этого факта их биографий.       — Давай отбросим все эти формальности. Обращайся ко мне на «ты». В конце концов, игра в четыре руки — это как секс. Будет странно, если ты продолжишь обращаться ко мне на «Вы».       — Как скажете, то есть как скажешь, Софи.       — Так лучше звучит.       — Ты только что улыбнулась, — заметил юноша, забывая про всякие приличия и тыкая пальцем практически ей в лицо.       — Что? Да тебе показалось, — отмахнулась Бруно.       — Но я видел. Ты улыбалась.       — Так. Давай уже играть, — серьёзное выражение никак не держалось на лице Софи, а улыбка так и норовила прорваться сквозь плохо приклеенную в этот чрезмерно странный день маску.       Полупустое пространство заполнилось звенящей, отбивающейся от толстых стен и высоких потолков мелодией. Софи посмеивалась время от времени, чувствуя, как из-за длительного отсутствия практики мышцы её рук ощутимо напрягаются, а пальцы начинают болеть. Юноша улыбался, по-прежнему сдержано, и то и дело посматривал на девушку, необычайно весёлую и искреннюю. Софи Бруно напоминала ему маленького ребёнка, предельно эмоционального, умеющего брать от жизни то, чего не может забрать взрослый в силу тяжёлого груза опыта и напускной серьёзности. Софи Бруно выглядела настолько счастливой, что всё вокруг неё заполнялось ярким прохладным светом, не видимым для глаза, но вполне ощутимым внутренне.       — У нас с тобой очень хорошо получается, — задорно произнесла она, сдувая с лица намокшую от пота тонкую прядь.       Музыка была повсюду, и Софи едва ли различала свой голос. Все остальные звуки отошли на второй план. Она не слышала их, она не хотела их слышать. Собственное тяжёлое дыхание отдавалось в ушах, прерывая мелодию, которую Бруно, по примеру своего учителя, считала эталонной и любила до застывших в глазах слёз. Ничего в этот момент не имело значения.       — Мне нужен молоток, — послышалось откуда-то со стороны, и юноша вопросительно посмотрел на Софи. Она была так увлечена тем, что делала, создавала собственными руками, что отрывать её от этого совершенно не хотелось. Софи Бруно была так прекрасна, что он не рискнул сказать ей ни слова, боясь разрушить этот яркий искрящийся образ.       — Чего?! — негромко воскликнул кто-то уже другим, чуть более высоким, но всё таким же хриплым голосом.       — Хочу расхуярить это ёбаное пианино ко всем херам, — пальцы Софи соскользнули с клавиш, музыка прекратилась. Всё вокруг замерло.       Обернувшись на источник звука, Бруно резко подскочила с места, так же резко захлопывая крышку фортепиано. Юноша, в последний момент успевший спасти собственные пальцы от столь внезапного жеста, громко выдохнул. Иллюзия развеялась. Софи Бруно смотрела на нарушителей спокойствия грозно и надменно.       — У вас что-то произошло? — с плохо скрываемым возмущением спросила она.       — Да нет. Мы просто гуляли. На улицу же не пускают, — ответил светловолосый парень со свойственной ему невозмутимостью, бросив короткий взгляд на друзей.       — В этой части вам нельзя находиться без надобности. Если проблемы — говорите, я помогу. Если нет — идите отсюда, — встав перед самой дверью, девушка приняла оборонительную позицию. Уместив всё ещё подрагивающие от перенапряжения руки на поясе, она слегка склонила голову влево, осматривая молодых людей с таким пренебрежением, которое даже для неё казалось чрезмерным.       — Да. Мы, наверное, всё же пойдём. Извините, — почёсывая затылок, протянул брюнет, едва заметно улыбаясь. Виктория, бросив взгляд на Бруно, согласно кивнула. Конфликтовать с Софи им определённо не хотелось.       — Тебе нужно отдельное приглашение? — язвительно произнесла девушка, переводя свой колючий взгляд, лишённый всякой мягкости, свойственной девушкам, на прислонившегося к дверному косяку певца. Теперь он стоял там в гордом уязвимом одиночестве, прожигая Софи почти таким же испепеляющим взором, выражавшим одновременно грубую злость и совершенно детскую обиду.       — Дами, — окликнула его Виктория. — Ты идёшь? — схватив друга за рукав футболки, она, не дожидаясь ответа, потянула его за собой.       — Давай на сегодня закончим. Я устала. До завтра, — не оборачиваясь на сидевшего всё это время незаметно и тихо певца, произнесла Бруно и стремительно покинула зал.

***

      — Эй! Извини, ты не видел Софи? — сказать юноше о том, что его имени за целую неделю она так и не смогла запомнить, Агнесс не решилась. Обойдя певца, она остановилась прямо перед ним, не желая прикасаться к какой-либо из частей его тела и предпочитая держать дистанцию. Заглянув в его лицо, девушка испуганно отшатнулась. Его глаза, прежде наполненные мальчишеской игривостью, без единого намёка на серьёзность, сегодня выглядели стеклянными, почти такими же, какие обычно были у её начальницы. Его приятное лицо с острыми чертами омрачилось еле различимой гримасой ненависти и разочарования и непривычно побледнело, приобретая несколько болезненный вид. — Нигде не могу её найти, — гораздо тише произнесла Пети.       — Поищи получше, — ответил он с лёгкой грубостью, которая, тем не менее, всё же заставила блондинку с облегчением вздохнуть, и злой язвительностью, вновь натолкнувшей её на мысль о наличии некоторого сходства между итальянцем и Бруно. — Десять минут назад она сидела в зале в административном крыле.       — В зале? Что она там, интересно, делает в такой-то час?       — Развлекается, — громче произнёс парень.       — Софи? Развлекается? Мы точно про одного и того же человека говорим? удивлённо приподняв брови, спросила Агнесс.       — Для меня игра в четыре руки на пианино — такое себе развлечение. Но им, кажется, нравится. Сидят и ржут в голос с тем швейцарцем. Очень весело.       — Так она там с Джоном, — заключила Агни. Потупив взор, она крепче прижала к груди красную папку с какими-то бумажками. Во рту стало сухо, а в горле неприятно запершило. Глубоких познаний в области психологии не требовалось, чтобы понять — Агнесс Пети была застигнута врасплох этой новостью и… расстроена.       — В точку, — щёлкнув пальцами, воскликнул итальянец.       — Скажи, Дамиано, — мужское имя вспыхнуло в памяти очень вовремя, и блондинка без всяких сомнений произнесла его, не боясь ошибиться или показаться ему безмерно забывчивой и невнимательной. — Софи ведь нравится тебе, верно?       — Ты бредишь, Агнесс, — отмахнулся он. — Софи мне не нравится. Вообще не нравится. Просто это несправедливо, что она, как организатор, уделяет больше внимания кому-то одному.       — Несправедливо, — шёпотом повторила девушка. — Ты прав. Послушай, у меня есть карта от её номера. Могу отдать тебе её на время, если хочешь.       — Зачем? — на этот вопрос у Пети ответа не было. Единственная пакость, которая пришла ей в голову и на которую она вообще была способна, чуть не заставила её захныкать от бессилия. Она не могла подставить Софи по-крупному, испортив какие-нибудь документы или обвинив в связи с одним из участников, чего, вероятней всего, вообще не было и быть не могло. Агнесс Пети, при всех своих недостатках, совсем не была злой. Но, как и любая другая женщина, обиженная на нечто призрачное, на то, что она уже было считала своим, но что её на деле не являлось, желала мести. Не жестокой и кровавой, а такой, чтобы потом не было стыдно, но чтобы получить от этой самой мести удовлетворение.       — Я уверена, ты сможешь найти ей достойное применение, — произнесла она, практически силой вкладывая карту в его руки.