Как в сказке

      В необъятно-большом зале было пусто. Одинокий луч приглушённого света падал на сцену, освещая её блестящую гладкую поверхность. Гудящая тишина билась о стены, создавая усыпляюще-блаженную атмосферу. Софи любила тишину. Любила настолько, что последние несколько лет всегда и везде носила с собой беруши. Прикрыв глаза, она слушала её проникновенный успокаивающий голос. Боясь вот-вот уснуть, Бруно мелко пощипывала себя за предплечья. Но дремота всё же брала над ней верх. Ресницы девушки слегка подрагивали, голова тяжелела, подбородок постепенно опускался на грудь.       — Софи! — отдалённые звуки возбуждённого и радостного голоса вдруг вырвали шатенку из полусонного состояния. Вздрогнув, она распахнула глаза. Лёгкий ветерок ворвался в зал, заставив девушку поёжиться. — Софи! — теперь голос звучал гораздо ближе. Прозрачная поверхность сцены загремела под быстрыми шагами. — Софи, прости. Я… Я опоздал. Просто возникли проблемы с треком для записи. Им вдруг понадобился файл другого формата. А ещё костюм…       Бруно медленно покрутила головой, показывая тем самым, что в его оправданиях она не нуждается, и поманила к себе пальцем. Несмотря на то, что её расслабленное лицо выражало полное умиротворение и даже обыкновенная её полуулыбка, казалось, выглядела чуть более дружелюбно, чем обычно, сердце юноши забилось быстрее. Тяжело сглотнув, он неуклюже спустился со сцены, вынуждая Бруно закусить щёку изнутри, дабы не сорваться на смех.       — Ну иди быстрее, — сказала она, убедительно и мягко, и махнула рукой в подзывающем жесте.       Ускорив шаг, парень быстро взобрался вверх по ступенькам и, протиснувшись между двумя рядами, аккуратно опустился рядом с ней.       — Я была на твоей репетиции утром, — произнесла Софи, с предвкушением наблюдая за реакцией певца. По своему обыкновению, он сложил руки на колени и, вытянувшись струной, громко выдохнул. — Расслабься. Я не стану тебя ругать. По крайней мере точно не сегодня, — порывшись в, казалось бы, совсем маленькой сумочке, она, тем не менее, вытащила оттуда серебристый поблёскивающий в бледном свете термос и протянула его швейцарцу. — Возьми.       Смущённо хлопая ресницами, а потом, словно набравшись смелости, юноша поднимает на Софи очень прямой взгляд.       — Там что? — с ненаигранной серьёзностью спрашивает он, тыча пальцем в металлический предмет.       — Виски, — также серьёзно отвечает Софи, но в конце концов всё же не сдерживается, заливаясь смехом. Смех у Бруно гулкий, звонкий, такой, что даже за толстыми дверями слышно, а ещё безумно заразительный. Юноша смотрит на неё поначалу крайне удивлённо, а потом и сам не замечает, как начинает улыбаться и отрывисто подхикивать ей в такт.       Идеально-ледяной фасад, уже давно давший трещину в его глазах, вдруг рушится окончательно. Улыбка у Софи широкая, искрящаяся, на щеках, оказывается, есть ямочки, да и глаза её с тонкими трещинками мелких морщинок у краёв не холодные, а совсем наоборот.       — Там травяной чай с мёдом. Самое то для связок, — Бруно сдержанно кивает, вкладывая в его руки термос, и смотрит мимо, скользя взглядом по полу. У Джона в голове привычные рамки возможного хрустят, трескаются и осыпаются кусками. Вдруг накрывает незнакомым, непривычным ощущением пронизывающего жара. Этот жар расползается по шее и щекам, затекает в лёгкие и мешает нормально дышать, распирает изнутри.       — Тебе идёт, когда ты… так светишься, — негромко говорит он, ощущая, как мир расплывается, сползает куда-то в никуда, и только Софи перед глазами остаётся, неожиданно живая, восхитительно прекрасная и ни капли не устрашающая. Она смотрит на него внезапно отрешённо, поворачиваясь полубоком, так, что на впавшие бледные щёки ложатся густые тени, делающие её лицо ещё пронзительнее.       Неожиданный порыв стремительно сходит на нет. Софи быстро вспоминает, кто она, где находится и с кем общается. Пытается было вернуть свою прежнюю серьёзность, но тёплый блеск в глазах никак не хочет гаснуть. Вокруг всё хорошо и спокойно, даже слишком. И это заметно пугает. Ведь нечаянные приливы энергии и всплески чрезмерно позитивного настроения ещё ни разу не заканчивались ничем хорошим. Но девушка, что есть силы, гонит от себя подобные мысли. В любой момент всё может испортиться, так к чему же тогда вообще думать об этом?       — Постарайся есть меньше тяжёлой жирной пищи, — говорит Софи, всё ещё пытаясь вернуть себе обычное лицо, — сократи употребление солёного и острого. Никаких семечек и орехов. Пей больше тёплой жидкости: вода, сладкий чай, молоко. Никаких газировок и алкоголя. И, я надеюсь, ты не куришь.       — Нет, не курю.       — Тогда хорошо. Зайди ко мне вечером, я напишу тебе подробную инструкцию. График слишком напряжённый, связки могут сдать в любую минуту. Поверь моему горькому опыту, — усмехается шатенка. — Так что, надеюсь, ты меня понял.       Короткий разговор завершился. Тишина, обитавшая в зале до появления в нём парня, вновь возвращалась, но теперь она казалась Софи куда более напряжённой, чем была до этого. Бруно, ни капли не стесняясь скользила глазами по певцу, в очередной раз оценивая его вид, словно за две недели что-то в нём могло кардинально измениться. Он выглядел всё так же, как и при их первой встрече. Даже одежда на нём была если и не той же самой, то очень и очень похожей. Его кудрявые волосы небрежно ссыпались на лоб, от него пахло недорогим одеколоном и молочным шоколадом, каждое движение хранило прежнюю забавную неловкость.       Для мира шоу-бизнеса (и для своего возраста) он был слишком скромен и сдержан: не упражнялся в подкатах и откровенных приставаниях к девушкам, не посещал шумные тусовки, не напивался до беспамятства, не пробовал ничего запрещённого и заливался краской, когда кто-то отмечал его способности или внешность. Для него существовала исключительно музыка. Только в ней была жизнь, только в ней в этом непоследовательном картонном мире можно было найти что-то настоящее и искреннее. Всё остальное казалось совершенно бесполезным.       — Софи, а у тебя есть мечта? — неуверенно спросил парень, поймав на себе недоумевающий взгляд шатенки.       — Мечта? — усмехаясь, повторила она. — Я мечтаю, чтобы это шоу поскорее закончилось.       — Это не такая мечта, — задушевным голосом начал Джон. — Я имею в виду, что мечта должна быть… чем-то особенным. Например, кто-то мечтает выиграть Олимпиаду, полететь в космос… — Софи терпит до последнего, но одинокий смешок всё же предательски срывается с её губ. Матерь Божья, какой же он ещё ребёнок! Как бы сказал её первый педагог по вокалу — на редкость милая пожилая дама: «Чудо в перьях». Он смотрит на неё и совершенно не понимает, почему она смеётся. От этого становится малость не по себе, и мальчик передёргивает плечами, сутуля спину.       — Джонни, давай поговорим о мечтах, когда тебе перевалит за тридцать, — хлопнув руками по бёдрам, Софи поднимается с сидения. Позитив позитивом, а работа всё же не ждёт.       — Погоди, Софи, — вскочив с места, громко и нервно произносит он. Дождавшись, когда она вновь сядет, готовая послушать его чуточку ещё, юноша продолжает: — Можно тебе ещё один вопрос задать?       — Ты можешь меня спросить, — отвечает девушка, — но я не могу обещать, что отвечу на него. Спрашивай, — снисходительно махнув рукой, Бруно чуть откидывается назад, выставляя перед собой согнутую ногу.       — Почему… ты так добра ко мне? — его вопрос бьёт прямо в лоб. Лицо Софи от удивления вытягивается и тёмные брови выгибаются домиком. — С другими людьми Вы… ты себя так не ведёшь. Нет, я не имею в виду, что ты злая, просто… С ними ты менее эмоциональная и не улыбаешься совсем.       — Думаешь, что ты такой особенный?       — Нет. Я обычный, а вот ты — нет.       Софи задумчиво хмыкает и выдерживает минутную паузу, тщательно продумывая ответ, дабы, не дай бог, не дать мальчику ни единого шанса на наглость и послабления в будущем — наглых и беспардонных в её жизни и так хватает.       — Просто мне нравится твоя жизнь. Я немного тебе завидую, — нависнув над его сидением, шепчет девушка, и Джон не понимает, серьёзно ли она сейчас или просто шутит. Ведь с такой Софи он незнаком, такой Софи он и не видел никогда, потому и не знает совершенно, чего от неё можно ожидать.       — Почему?       — Дальше уже думай сам. И не вздумай наглеть. Хорошее отношение — очень хрупкая вещь.       Тишина возвращается опять. И Софи с её списком дел на день давно бы пора уйти, но что-то продолжает её держать, не давая ступить ни шагу или даже отвести взгляд в сторону. Наблюдать за ним чертовски интересно. Все его странные для неё реакции, естественная застенчивость и лёгкий румянец на щеках, проступивший, видимо, от её слов — всё в нём кажется ей необычным. Бруно чувствует себя маленькой девочкой, впервые оказавшейся в зоопарке напротив клетки с каким-нибудь экзотическим животным, интересным и непонятным, но притягательным до безумия, до совершенной невозможности оторвать глаз.       Он жил той жизнью, которой у шатенки никогда не было, но которую она, безусловно, хотела бы иметь, хоть и редко признавалась себе в этом. Мама, папа, дом, в который всегда можно вернуться, если что-то не сложится. Ощущение любви и нужности, не за какие-то заслуги, а просто так, без всяких условий. Семьи у Бруно не было, и её по большей части это не беспокоило, но порой чувство одиночества всё же пробиралось внутрь, сквозь прочную стену льда и камня, которую девушка годами выстраивала. Он мог жить так, как хочет, не переживая о том, что ему будет нечего есть, негде ночевать, или о том, что однажды его все кинут. Девушке этой лёгкости определённо не доставало, поэтому, наверное, она так с ним и возилась, стремясь хоть на секунду, хоть одной лишь частичкой себя прикоснуться к этой жизни; жизни, которой у неё нет и никогда не будет.       Уже много лет Софи Бруно носила на своём лице нескончаемый траур по собственному детству и молодости, которые однозначно могли бы быть гораздо счастливее; по беспечности и наивности, которыми она некогда в силу своего юного возраста обладала, но которые вынужденно утратила. Отражение своих самых потаённых и страстных мечтаний она теперь рассмотрела в нём, таком правильном и невинном. Шатенка думала о том, что, обладай она теми же душевными качествами, что и юноша, сидящий рядом, давным-давно вышла бы замуж и жила бы сейчас с любимым супругом и их общими детьми где-нибудь на побережье, преподавала бы музыку в какой-нибудь школе и по выходным встречалась бы с подругами. Она бы совершенно точно была счастлива. По крайне мере ей самой так казалось. Однако меняться ей совсем не хотелось. Зона комфорта, уже больше походившая на глубокую яму, откуда спустя столько лет было очень сложно выбраться, слишком сильно притягивала. В целом Софи всё устраивало. Она не была бесконечно счастлива, но много ли людей в мире могут назвать себя счастливыми?       — Почему ты больше не поёшь? — очередной вопрос бьёт сильнее прежнего. Софи теряется на секунду и на автомате тянется рукой к левому уху, но тут же себя одёргивает, вновь принимая невозмутимый вид.       — Мы договаривались на один вопрос.       — Не хочешь отвечать?       — Ну почему же… — тянет она. — Просто поняла, что это не моё.       — Посвятила полжизни музыке и поняла, что это не твоё? — парень подозрительно щурится, будто бы пытаясь выпутать у неё нечто для него важное, максимально сокровенное.       — Какой ответ ты хочешь услышать? — темнея лицом, спрашивает Бруно.       — Это из-за проблем со здоровьем?       — С чего ты взял?       — Просто я видел у тебя таблетки… и я знаю, что у тебя часто болит голова, — юноша и сам ощущает, что черта, пересекать которую ему не стоит, осталась где-то позади. Голос звучит сдавленно и заикание настигает его на последних словах.       «Какой внимательный», — саркастически отмечает про себя Софи.       — У кого сейчас нет проблем со здоровьем? — уклончиво отвечает она. — Уже пять. Думаю, мне пора. Тебе, кстати, тоже. Не забудь зайти ко мне вечером. Я в номере после девяти, — Джон сдержанно кивает и провожает Софи взглядом до самых дверей.

***

      Зайдя в гримёрку, Дамиано тут же упал на диванчик, вытягивая длинные ноги. Скучный диалог с редкими фразами с его появлением оживился. Впрочем, он всё равно не слышал того, что Томас, Итан и Виктория обсуждали.       Откинувшись на спинку дивана, он уставился в высокий белый потолок и смотрел на него, не моргая, пока глаза окончательно не затянуло пеленой слёз. Он до сих пор ощущал себя стоящим там, рядом с самой дверью зала, сжимающим кулаки до белизны и слышащим отчётливо, как в ушах раздаётся скрежет собственных зубов. Для него подобное было под запретом. Так говорить с Софи, касаться её ненароком, случайно он не имел никакого права, и его это, чёрт возьми, задевало, хоть он всё ещё не мог до конца понять, почему именно. Он не имел права ни на её помощь, ни на её улыбку, ни даже на её взгляд, лишённый обычной колкости и пренебрежения. И только посмей он попытаться получить от неё хоть что-то из перечисленного, как в ту же секунду был бы огрет громкой грубостью на французском или ударом не по-женски тяжёлой руки (что именно из этого было хуже, оставалось под большим вопросом).       Софи была француженкой больше, чем итальянкой. Она не только говорила на этом языке, но и думала на нём. Французский, к слову, Дамиано совершенно не знал. А теперь ещё и искренне ненавидел. Ненавидел он и этого парня. Не хотел признавать этого, но правда слишком откровенно лезла во все органы чувств. Швейцарцу было позволено слишком много, в разы больше, чем ему самому. Это как минимум раздражало, а как максимум заставляло испытывать такую зависть, что перед глазами время от времени возникали тёмные круги. Совершенно внезапно в нём открылся дар психолога, хотя с этим, надо признать, у него всегда было херово. Он видел причину подобной холодности Софи в тяжёлых отношениях с семьёй, в детской травме, нанесённой каким-то неизвестным мужчиной, в неудачном опыте отношений — в чём угодно, но только не в том, что он действительно был ей неинтересен или даже противен. Он красив и молод, обеспечен и весьма успешен. Он не мог не интересовать её. Он не мог ей совсем не нравиться. Не мог же, верно?       — Ну так что, во сколько встречаемся сегодня? — пихнув певца в плечо, спросила Виктория.       — Вы о чём? — оторвав голову от спинки дивана, он окинул безучастным взглядом друзей. Губы его еле шевелились. Ему совсем не хотелось сейчас говорить и слушать, но ещё больше ему не хотелось ничего никому объяснять. Поэтому, постаравшись состроить более-менее сносное выражение лица, не выражавшее вселенскую печаль или пугающую задумчивость, он удобнее устроился на диване и сделал вид, будто бы всё это время молчаливо принимал участие в диалоге (хотя теперь не имел ни малейшего понятия, о чём вообще шла речь).       — Ты серьёзно, Дами? — усмехнулся Томас.       — Мы минут пятнадцать уже обсуждаем, что собираемся вечером посидеть в номере Итана и всё обговорить как следует, — разъяснила девушка. — Томас каким-то образом умудрился провести на базу бутылку вина…       — Хоть что-то разбавит скуку, — произнёс Раджи. — Надоело торчать в четырёх стенах. Даже на улицу не выйти.       — Ой, не начинай только по новой, — скривившись лицом, сказал Итан. — Что с тобой в последнее время? — обратился он к певцу. — Ты какой-то рассеянный, всё думаешь о чём-то.       — Вы это… по поводу встречи. Давайте без меня сегодня, ладно? — быстро проговорил он, потупив взгляд в пол.       — Ты шутишь?! — воскликнула блондинка. — Без тебя? С чего бы вдруг?       — Да, Дами. Мы же всегда вместе собираемся. Давай же. Твоё любимое вино. Ну? — но ни возмущённые возгласы Виктории, ни соблазнительные аргументы Томаса в этот день совершенно точно Дамиано убедить не могли. Он едва ли ловил связь с реальностью, теряясь в собственных мыслях, и чувствовал себя так, будто бы разом выкурил пачку сигарет или принял чего покруче. В животе неприятно крутило, виски болезненно пульсировали, к горлу подступала тошнота. Он ощущал себя смертельно больным. Софи Бруно заразила его чем-то, через свои ебучие глаза медового-орехового цвета, через свои грёбаные фразы, после которых ей стоило бы помыть рот с мылом, через единственный поцелуй, который не давал спать ему всю прошлую ночь, оставшись горящим отпечатком под веками и всплывавший в памяти каждый раз, когда певец закрывал глаза.       — Сегодня не могу, — произнёс он как можно более убедительно.       — И чем это ты таким занят? — хитро прищурившись, поинтересовался Раджи.       — Дела.       — Дела, о которых мы не знаем? — спросил Итан, нагнувшись вперёд и уперевшись локтями в ноги.       — Ага.       — Это из-за той престарелой организаторши-шалавы? — вдруг произнесла Виктория, повергая своим смелым суждением всех присутствующих в состояние некоторого шока.       — О ком это она? — прошептал блондин.       — О Софи, — под стать ему тихо ответил Торкио.       — Не называй её так, Вик.       — Да ты же сам её так называешь, — всплеснув руками, Де Анджелис подскочила с дивана. Её нервы тоже больше не выдерживали. Она всем телом, всеми внутренностями, всем зримым и незримым чувствовала, как всё вот-вот полетит к чертям. И она никогда не сможет его в этом обвинить.       — Мне можно, вам — нет, — аргументы и пояснения тут не требовались, ведь иногда он просто хотел, чтоб его слова воспринимались как закон, хотя ни богом, ни кем бы то ни было ещё похожим на бога он не был.       — Это несерьёзно, Дамиано. Мы сюда, вроде как, не трахаться приехали, — нравоучений по жизни ему всегда хватало — от матери, учителей в школе, немногочисленных подружек, теперь ещё и от лучших друзей. Нравоучения он терпеть не мог и вообще до безобразия плохо переносил подобного рода замечания. Демонстративно закатив глаза, певец показательно-безразлично отвернулся в противоположную от девушки сторону.       Убеждать его в чём-то Виктория более смысла не видела. Тяжело вздохнув, она разочарованно махнула руками и очень быстро ушла из гримёрной.       — Тебе придётся объясниться, друг.       — Потом, Томас. Всё потом.       — Она хоть стоит того? — спросил блондин.       — Пока не уверен, но думаю, она стоит больше.       — Мы поговорим с Вик, — сказал Итан. — Ты же знаешь, что она не умеет долго злиться, особенно на тебя.       — Скажите, что я куплю ей набор ремешков для гитары, когда вернёмся домой.