Как в сказке

      С устойчивым волнением Софи Бруно ждала важного звонка. Она второй час ходила по комнате от входной двери до приоткрытого балкона, ни на секунду не выпуская из рук телефон. Все многочисленные дела, запланированные на этот день, разрешились как-то слишком быстро, и теперь девушке совершенно нечем было себя отвлечь. Приятное предвкушение, ведомое, по всей видимости, внезапным утренним приливом позитива и абсолютной несерьёзности, капля за каплей перетекало в сильную обеспокоенность. Гулкий стук сердца раздавался в ушах, заглушая все остальные звуки. На лбу проступил пот, губы высохли от тяжёлого нервного дыхания.       Бросив короткий взгляд на часы, шатенка попыталась высчитать разницу во времени между городами (хотя она прекрасно знала, что этой разницы между Роттердамом и Мюнхеном нет). В конечном счёте смирившись с тем, что звонка в этот день ей не дождаться, она схватила с края кровати аккуратно сложенное белое полотенце и отбросила в сторону телефон, вложив в этот бросок всю свою злость. Но как это часто бывает, стоило ей только забыть на секунду про то, чего она так нетерпеливо дожидалась полдня, как это случилось. Экран смартфона загорелся, по широкой постели прошлись вибрации звонка.       Крепко прижав полотенце к груди, девушка тяжело сглотнула и, выдохнув весь воздух из лёгких, сняла трубку.       — Алло? — неуверенно произнесла она, готовясь услышать чуть ли не самые важные в своей жизни слова.       — Мисс Бруно? Здравствуйте! Надеюсь, я Вас не отвлекаю, — подозрительно-добродушный, будто бы подготавливающий к чему-то неприятному голос, зазвучавший на другом конце провода, заставил Софи напрячься ещё сильнее. — Как Ваши дела? Надеюсь, с Вами всё в порядке, и Вы следуете той программе, которую мы разработали.       — Да. Так и есть.       — Что ж, это хорошо… — выдержав небольшую паузу, мужчина уже было набрал воздуха, чтобы дать Софи ответ на вопрос, который она ещё не задала, но определённо подразумевала, обратившись в одну из самых прогрессивных клиник Германии. Софи Бруно до смерти хотела знать, есть ли у неё шансы.       — Что там с результатами? — предрекая длинную прелюдию, к которой нередко прибегают врачи, подводя своих пациентов к плохим новостям, перебила она. Мужчина молчал. — Ну и? — напряжённо спросила девушка.       — К сожалению, мисс Бруно, наша клиника ничем не может Вам помочь, — его слова звучали как приговор. Софи почувствовала, как в одну секунду весь воздух выбило из лёгких и в ушах загудело с устрашающей силой. Доктор говорил что-то ещё, но Бруно его не слышала. Чуть не роняя телефон на пол, она выскочила на балкон и, свесившись через перила, с трудом сдержала разочарованный вой. — …Есть вариант альтернативного лечения в Исландии.       — Это может сработать? — спросила девушка голосом, лишённым всякой надежды.       — При условии соблюдения всех ограничений, посещении процедур и…       — Я хочу услышать чёткий ответ на свой вопрос, без предисловий. Мне это поможет? — отчеканила она, делая паузу после каждого слова.       — Вам поможет только чудо, Софи, — понимающе покачав головой, она отступила назад, к двери. — Последнее обследование показало, что изменения во внутреннем ухе уже не обратимы. Повреждения мозга всегда опасны, но мы никак не ожидали таких последствий. К несчастью, потери слуха не избежать. Нам… Мне очень жаль. Софи, Вы только не отчаивайтесь. Медицина развивается очень быстро. Уже сегодня мы можем предложить Вам великолепные слуховые аппараты. Вы сможете продолжить общаться с людьми.       — Ясно. Спасибо за честность! — шатенка не стала дослушивать длинных ненужных ей пожеланий и тёплых обнадёживающих прощаний. Телефон выскользнул у неё из руки и, ударившись о стеклянный столик, упал экраном вниз на плитку пола.       Общение с людьми Софи волновало не сильно. Она больше не сможет слышать музыку. Вот это было действительно страшно.       Подняв глаза, она скользнула взглядом по однотипным домам, устремляя глаза к темнеющему небу. Гроза уже скоплялась на горизонте. Чёрная туча поднялась на западе и до половины отрезала солнце. Потом она накрыла его целиком. На балконе посвежело. Ещё через некоторое время стало темно. Эта тьма целиком накрыла большой город. Исчезли многочисленные мосты и здания. Всё пропало, будто этого никогда и не было. Через всё небо пробежала огненная нитка. Потом город потряс удар. Он повторился, и началась гроза.       — Будет дождь, — сказала Софи задумчиво. — Как я и думала.       С первыми холодными дождевыми каплями, полетевшими с неба, по щекам девушки покатились крупные солёные слёзы. Она стояла на балконе без единого движения, всматриваясь куда-то в пустоту абсолютно бессмысленными, будто бы в миг ослепшими глазами. Ей казалось, что прошло не так много времени, но тонкая ткань блузы уже насквозь вымокла и теперь неприятно липла к телу. Зубы стучали от холода.       Негромкий скрип входной двери хоть немного, но всё же привёл в чувство. Никто не должен был видеть её такой, только не сейчас. Не оборачиваясь на звук, она тем не менее смахнула с лица смешанные с дождём слёзы для пущей уверенности, что в подобной слабости она уличена не будет.       — Агни, документы на тумбочке. Сними копии к завтрашнему утру, пожалуйста, — произнесла Софи почти что натурально. Невнимательная Агнесс точно бы ничего не заметила. Вот только за сказанным ни звука быстрых лёгких шагов, ни шуршания, ни даже голоса француженки, сопровождавшего буквально каждое её появление, почему-то не последовало. И шатенка начинала думать, что этот шум ей послышался и никто в её комнату, конечно же, не заходил, ведь даже у Пети́ не хватило бы смелости воспользоваться карточкой от номера начальницы без предварительного звонка или хотя бы стука. И всё же за спиной Софи определённо кто-то находился. Она буквально чувствовала чужое присутствие и то, как незваный и пока что неизвестный гость жжёт взглядом её затылок. Это казалось полным бредом, Софи Бруно, должно быть, начинала постепенно сходить с ума от страха и одиночества, но она всё же решила обернуться. Чутьё её не подвело, да и сумасшествие, судя по всему, ей пока что не грозило.       На неё из темноты пустого номера смотрели орехово-карие глаза, отражающие удивительную смесь горделивой, почти что надменной решительности и терпких гнетущих сомнений. Шаблонная ухмылка не украшала чужого лица, а уголки бледно-розовых губ были немного опущены.       — Ты что творишь?! — спросила девушка, выходя с балкона. — Я спрашиваю: что ты творишь?! Что ты здесь забыл?! Как ты вообще попал в мой номер?       Случайные встречи, которые изначально казались какой-то шуткой, и его идиотские игры с самим собой вдруг превратились в реальное преследование, переходившее все границы моральных и правовых норм. Юноша следовал за ней попятам, незримо присутствовал едва ли не в каждом месте, где появлялась она. И сам себе замучался искать подходящие оправдания, стараясь не встречаться с мыслью, что Софи Бруно просто-напросто была ему интересна. Интересна настолько, что он теперь думал о ней ежечасно. Думал, когда приходил на репетиции, потому что помнил, что она некогда сидела в зале (и даже, к огромному своему удивлению, каждый раз находил глазами ровно то место, на котором видел её в самом начале); думал, когда виделся с Викторией, потому что та её, вроде как, недолюбливала по неясной для него самого причине; думал, когда записывал стихи и, сидя на кровати в таком же точно пустом номере, сочинял музыку, потому что, чёрт возьми, Софи Бруно любила музыку и жила ею. В отличие от неё самой, он совершенно точно сходил с ума и ругал себя за подобное, и проклинал мысленно, а сделать всё равно ничего не мог. Во всём здесь была она, и в нём самом она уже успела пустить корни, будто бы заколдовала, приворожила.       — Откуда у тебя карта?! — выхватив из его внезапно ослабевшей руки карточку от номера, Бруно отпрыгнула назад. — Хотя нет. Не отвечай. Мне всё равно неинтересно. Просто уходи.       — Нет, — произнёс он уверенно и чётко, загоняя Бруно в ступор. Невольно воскрешая в памяти тот самый момент, когда Агнесс эту самую карту вложила в его руку, он вдруг понял, что она, вероятно, ждала от него чего-то подобного. Она словно предугадала его решение, прочитала его мысли, которые на тот момент ещё даже не родились в его голове.       — Так. Всё! Это уже не смешно. Я вызову охрану. У твоих шуток тоже должен быть предел, — шатенка занервничала и сделала вид, что тянется за стационарным телефоном, чтобы позвонить на ресепшен (на деле она, конечно же, звонить никуда не собиралась — всего лишь хотела его припугнуть, чтоб не лез больше). Однако он в очередной раз её не испугался и вместо того, чтобы быстро и в страхе уйти, вдруг приблизился к ней одним шагом, заставляя вжаться в стену.       — Ты больной? — спросила она негромко.       — Больной. Ты меня заразила чем-то, — он усмехнулся, сжигая последние миллиметры пространства между ними. Поцелуй получился коротким и робким. От себя самого певец такого точно не ждал, а ведь в голове весь день зрел чуть ли не гениальный план, в котором он был смел и отчаян, как никогда. Но план этот теперь, очевидно, летел ко всем чертям.       — Дурак, — стойкой бойкости и звенящей уверенности в её голосе сегодня почему-то не было. Софи выглядела разбитой и потерянной. Она совершенно не знала, что ей делать дальше.       — Ты уже не кричишь на меня. Это хороший знак.       Небо за окном разрезала длинная молния, обдавая светом тёмное пространство комнаты. И юноша вдруг увидел, что глаза у девушки красные и на ресницах, как роса, лежат остатки слёз.       — Софи, ты плакала? — испуганно спросил он, готовый вот-вот отступить и взаправду уйти.       — Нет.       — Ты плакала, Софи, — утвердительно сказал итальянец, касаясь её холодной мокрой щеки. Касание это оказалось слишком запретным, и он даже губу прикусил от ощущений её фарфоровой кожи под собственными пальцами.       На второй поцелуй юноша никак не мог решиться, но девушка вдруг сама к нему приблизилась, впиваясь в покусанные влажные губы. Софи Бруно целовала его, целовала ядовито и настойчиво, хоть и всё ещё бесчувственно.       — Ты, кажется, собиралась принять душ, — указав взглядом на всё ещё прижатое к её груди полотенце, певец ухмыльнулся по-обычному, возвращая себе, наконец, себя самого. — Хочу с тобой.       Больше не было никаких слов. Только оторванные от дорогой блузы пуговицы, только скинутые наспех вещи, только жалобное поскрипывание душевой кабины и глухой шум воды.       Не жалея собственных коленей, он упал перед ней, выцеловывая непонятные узоры внизу живота. Хотел быть нежным и страстным одновременно, хотел доставить удовольствие такое, чтоб у неё при одном лишь взгляде на него во рту пересыхало, и картинка перед глазами плыла (как это случалось у него самого, когда Софи в поле зрения появлялась).       — Не нужно всего этого, — шатенка ловко подхватила его под острый подбородок, вынуждая запрокинуть голову и смотреть на неё снизу вверх, как на какое-то божество. — Просто трахни меня.       — Как скажешь, — прошептал он, одним движением разворачивая её к себе спиной.       Когда парень в неё толкается впервые, она сквозь зубы выдыхает стон, но к нему не притрагивается и пальцем, упираясь руками в мутное стекло душевой кабины. Он сам, в отличие от неё, стонет громко, протяжно, по-музыкальному сладко. Скользит руками везде: от самых губ, до ягодиц, будто бы каждую частичку её тела запомнить пытается.       — Смотри на меня, — говорит он, вдавливая пальцы в её горло. Бруно едва ли не задыхается, повернув голову, а в глаза ему, на него самого всё равно не смотрит.       Софи предпочитает укусы поцелуям и чтоб её трахали грубо, хоть на время избавляя от всех мыслей. Она как бы говорит: «Мне не нужна ваша нежность, мне не нужна ваша любовь. Мне вообще ничего от вас не нужно. И вы сами мне не нужны».       — Скажи моё имя, — тяжело шепчет он. — Произнеси его. Ну же!       — Д… Дамиано, — стон перетекает в напряжённый хрип. Воздуха Софи не хватает. Голова кружится и в глазах начинает темнеть, но она не трогает его по-прежнему и не говорит больше ничего, даже не пытается. Лучше умереть тут, быстро, полностью, задохнувшись, чем мучительно ждать морального конца, думает она. Но смерть не приходит, даже обморок не наступает. Его рука как-то внезапно исчезает с горла, оставляя лишь болезненно-жгучее ощущение длинных пальцев, которое завтра определённо превратится в россыпь безобразных синяков.       — Прости, — виновато произносит певец, опуская руки поперёк её талии и ближе прижимая к себе, словно хочет впитать в себя полностью, до последней капли. Утыкается лицом в макушку Бруно и тяжело дышит. Волосы у Софи мягкие, как шёлк, вьющиеся от влаги, и пахнут персиком и ванилью. Не сдерживаясь, целует её затяжно в тёмную копну, а она всё так же стоит, не шевелясь, словно неживая.       Холодные капли проточной воды мешаются с её слезами. Но он этого не видит.       Голова у Софи всё ещё кружится, и когда певец ослабляет хватку, ноги её подкашиваются. Она едва не падает вниз.       — Хей, стой, стой. Не падай, — юноша сжимает её крепче и шепчет у самого уха. — Держу тебя. Ты устала, Софи. Тебе нужно выспаться. Отнести тебя на кровать? — парень по неясной причине думает, что их несуществующий конфликт исчерпан и он теперь имеет на неё какие-то права.       — Переживу, — сбрасывая с себя его руки, она переступает порожек душевой кабины. — Раз ты сам пришёл сюда, то, полагаю, выход тоже сможешь найти самостоятельно.       Она была всё так же непробиваема. И даже её стоны, которые, как ему самому казалось, являлись очевидным признаком того, что она отдавалась ему полностью, раскрывала себя для него, были пустыми бессмысленными звуками. На секунду в голове проскочила мысль, будто он насильно взял её, только поэтому она сдалась, ведь какой бы сильной не была, а всё же женщина, его-то точно слабее. Но разозлённой, испуганной или же обиженной она совсем не выглядела. И, вроде бы, тогда всё в порядке. Вот только ему пришлось до крови закусить губу, сдерживая разочарованный выдох, выражающий ту безысходность, что жгучим дымом скопилась в лёгких.       Она теперь стояла ровно, тело её больше не тряслось, зато его колени дрожали так, что он едва ли мог удержаться на ногах. Будто бы это она его пять минут назад имела в этом самом душе, а не наоборот.       — А большего я и не ожидал, — выдавил он, пытаясь изобразить на лице что-то наподобие хитрой улыбки, способной создать у неё впечатление, словно он получил всё, что хотел, что больше-то ему ничего и не надо. Но ему, чёрт возьми, было надо ещё и хотелось ещё. Хотелось лечь с ней в кровать и проспать там всю ночь, а на утро выйти вместе, и чтобы все это видели. А вот ей этого, кажется, не требовалось. И поэтому ему всё же пришлось уйти.       Упав в мягкие объятия постели, шатенка свернулась калачиком в самом центре. Внутри опять зародилось это мерзкое чувство, будто она что-то в этой грёбанной жизни делает не так. Хотя она вообще-то никому и ничего не обещала. Никому и ничего не должна. Прикрыв глаза, девушка обняла себя руками за плечи. Софи очень устала. От людей. От себя самой. От этой жизни.

***

      Итальянец сталкивается с Джоном нос к носу в паре метров от номера Софи. Тот смотрит на него вопросительно, с недоверием.       — Разве это не номер Софи? — спрашивает он.       — Молодец. Пятёрка за догадливость. Пришёл спокойной ночи пожелать?       — Мне нужно у неё кое-что забрать.       — Ну удачи, — с сарказмом отвечает Дамиано.       — А ты… что там делал? — он и сам не понимает, зачем задаёт подобные вопросы, ведь ответы на них совершенно точно знать не хочет.       — Пораскинь мозгами, булочка. Что, по-твоему, я мог делать у такой девушки, как Софи, в это время?       — Она тебе тоже помогает? — произносит он, сам не веря в собственные слова. Вид у итальянца изношенный, он дышит тяжело, дорогая футболка страшно измята и с волос вода капает. Швейцарец поворачивает голову и на Дамиано больше не смотрит.       — Ну, — протягивает он, — в каком-то смысле помогала. Но, думаю, не так, как тебе, — «надеюсь», добавляет он про себя.       — Что за ерунду ты говоришь? — возмущённо спрашивает Джон.       — Знаешь, какой у неё чудесный голос, когда она стонет? Мне хотелось кончить просто от того, как она произносит моё имя.       — Прекрати! — лицо мальчишки заливается краской, глаза бегают из стороны в сторону и кулаки сами собой сжимаются.       — А какое у неё тело. Её грудь так идеально помещается в ладони.       — Я же сказал тебе замолчать!       — Погоди-ка. Так ты влюбился в неё! — восклицает итальянец наигранно-восторженно.       — Нет… Не правда… Тебя не касается.       — Небось дрочишь на неё украдкой, малыш.       — Заткнись! Почему ты говоришь такие вещи? Ты… ужасно невоспитанный. Придурок.       — Ой-ой. Аж коленки затряслись от тебя, такого грозного. Ты же шёл к Софи, кажется. Вот и спроси у неё заодно про наш с ней чудесный вечер. Но вот что я скажу тебе, — наклоняется к самому уху, — ты в пролёте, булочка.       Итальянец и сам не до конца понял, зачем говорил ему всё это. Пытался было оправдать своё поведение обострённым чувством справедливости, мол, он старается, а этот мальчишка — нет, но именно этот мальчишка её и получает. Нечестно. Но в ушах отчётливо звенело раздражённое «Придурок». Завернув за угол, парень тут же прижался к холодной стене, сцарапывая побелку короткими ногтями. «Нечестно. Всё нечестно», — думал он, в глубине души осознавая, что тот мальчишка даже не пытается с ним соревноваться и смотрит на него… сверху вниз, так, будто уже одержал победу. От этих мыслей где-то в груди почему-то начинало покалывать. Сдавливающая внутренности безысходность разрослась так сильно, что теперь ему едва удавалось сдерживать рвущийся наружу громкий вой. Может, тогда заметит, как ему херово вот так вот стоять здесь после того, что было между ними. Может, почувствует себя хоть сколько-нибудь виноватой в том, что совсем не обращает внимания на него, хотя он извивается перед ней, как уж на сковородке. Может, тогда она хотя бы пожалеет его… Даже жалости ему пока что бы хватило. Лишь бы она, наконец, уже отвлеклась от того мальчишки и посмотрела на него.