Золотая Лань

      После поимки Золотой лани, пираты остались на ночёвку в одной из гостиниц. Своей охотой они выдали себя, но из-за отсутствия какой-либо защиты в городе, никто не осмеливался отказывать морским разбойникам.       Напуганные путники не выходили из своих номеров, а обслуживающий персонал не смел даже возникать по поводу шума, который создавали пираты, публично высмеивая беглеца.       Уилсона крепко связали вокруг торса, закрутив руки за спину, и гнали, как собачку на поводке. Над ним насмехались, толкали, ставили на стол, кричали, чтобы спел, стреляли в ноги, чтобы «танцевал», но Хиггсбери придерживался гордого молчания, порой даже рискуя остаться покалеченным.       Потихоньку градус интереса к беглецу спал, и пираты перешли на более приемлемый тон говора, некоторые ушли спать, и Вудлегс решил увести Золотую Лань подальше.       Тут уже раскрыл рот сам Уилсон. Разглагольствуя про купание, важность личной гигиены и другое, он выводил из себя Капитана. В Хиггсберивском плане было оставить за дверью пиратов и бежать через окно, потом притвориться вновь местным, как ему почти удалось, дождаться, когда пираты покинут город, а затем сбежать на любом другом судне.       Несмотря на то, что купание Золотая Лань выпросила, план всё равно пошёл под откос. Пленник никак не мог ожидать того, что Вудлегс решит остаться с ним в одной комнате, заставит раздеваться при нём, ещё и отберёт одежду. Это казалось ему неправильным, выходящим из рамки любых норм. — Пожалуйста, оставьте меня одного! — скрипел Уилсон, прижимаясь к дну металлической ванны. — Чтобы ты опять попытался сбежать? — засмеялся Вудлегс, не отрывая взгляда от окна. — Да куда я побегу без одежды? — Да кого это остановит? — Я джентльмен! И показываться обнажённым в обществе не этично! — Меня б не остановило. — Даже знать ничего про это не желаю!       После чего последовало молчание. Учёный пытался придумать новый план действий, но пристальный взгляд Капитана, что, видимо, ожидал от пленника какой-нибудь подлянки, ножа в спину или что-то вроде того, очень сильно смущал его. — Ох, протон! — возмущался Уилсон, еле шевелясь в ванне, — Вы можете хотя бы не смотреть! — С какого перепугу? Ты моё сокровище, и я могу смотреть на тебя столько, сколько влезет.       Уилсон сильно смутился от «моего сокровища», хотя и правильно понимал контекст разговора, — все-таки на корабль он был действительно заведён, как предмет, курица-несушка, если грубо выражаться, — но взгляд пирата, медленный, пристально изучающий обнажённую фигуру, резко менял окрас фразе. Взгляд был настолько существенным, что Уилсон будто чувствовал прикосновение на себе, и от этого начинал буквально чесаться. Показывать своё волнение нельзя. Разбойники, как животные, чувствуют страх. Стоит хоть немного дать слабину и они нападут. Хиггсбери решил продолжить дерзить: — Смотрите сколько влезет в другое время, а сейчас оставьте меня в покое! — Вот принцесска! Долго ты будешь кваситься в воде? — спросил капитан-пират, доставая трубку из внутреннего кармана. — Ох, электрон! Вы сведете меня с ума! Не смейте здесь курить! Это ваше дело, что вы делаете со своим здоровьем, но дышать дымом я не собираюсь! Выйдите вон!       Вудлегс проигнорировал слова пленника и на зло ему пустил огромный ком дыма в сторону пленника. — Вы и так уже инвалид, куда вы ещё себя губите?! — с горяча выкрикнул Уилсон.       Кажется, напоминание о ногах сильно разозлило пирата. Он подошёл или даже подлетел к Золотой Лани, сдавил щеки рукой и прошипел: «Слушай сюда меня, сученыш, теперь ты – моя собственность, и я буду делать с тобой всё, что захочу: смотреть, когда захочу, говорить, когда захочу, трогать, когда захочу — ты моя собственность. Усек? Так что драй себя молча, либо это сделаю я! Ты меня понял?»       Уилсон хмыкнул. Ему не хватало духу послать своего мучителя, куда подальше с его скотским сравнением человека с предметом, но смиренно принимать свою участь он не собирался. Это наоборот только сильнее подтолкнуло его к желанию сбежать. Когда Вудлегс отпустил мужчину и сел на край ванной, Хиггсбери молча сдвинулся от пирата и медленно стал растирать мыло по телу. — У вас протез гниёт, — пробурчал Золотая Лань. — Всё ещё вякаешь? — рыкнул Капитан, затягивая трубку. — Предупреждаю.       Вскоре повисло вновь молчание, но уже более напряжённое, чем было. Уилсон вяло вымывал себя, повернувшись к Вудлегсу спиной, и даже закрыл глаза, дабы не видеть его, мол: «если его не вижу значит этого нет», но капитан всячески напоминал о себе запахом дыма, кряхтением, скрипом пола и лёгким бормотанием себе под нос. С каким-то злым настроем, парень прокручивал у себя в голове одну из формулировок основного посыла солипсизма: «Ничего и никого здесь нет. Все это только сон, замысловатый дурацкий сон. Нет ничего, кроме тебя. А ты только мысль, блуждающая мысль, бесцельная мысль, бездомная мысль, потерявшаяся в вечном пространстве». Он будто пытался себя в этом убедить. Пытался и пытался, пока звуки издаваемые чернобородым пиратом не превратились в эфемерное представление о звуках вне этой комнаты, будто это не сгнившая нога Вудлегса скрипела, а доски у крыши под силой ветра, или бухтение — это говор людей этажом ниже за трапезой, или запах дыма исходил из трубы соседнего здания.       Это помогло Уилсону отвлечься, немного забыться. Откинув от себя мешающие мысли, он смог будто бы вернуться в свой прежний режим жизни, где ему не приходилось ни бороться за свою жизнь, ни, не смыкая глаз, следить за огнём, ни чувствовать на себе постоянный надзор. Он наконец смог расслабиться.       Но чьи-то холодные пальцы прошлись по виску. Уилсон сильно вздрогнул. Словно очнувшись от сладкого сна, он вернулся в агрессивную реальность. Напрягся, окреп, ожесточился. Быстрыми воображаемыми взмахами руками он спрятал в твёрдой оболочке, всё то, что успело распылиться, пока был в забытье. — Вылезай из воды, — сказал Вудлегс, заглядывая в глаза Хиггсбери. — Ты уже спишь. — Да это просто, чтобы вас не видеть! — огрызнулся Уилсон, заглотнув горький ком обиды. Нахмурившись, он опустил голову, затем ушёл непроизвольно в меланхолические раздумья, что легко выразилось на его лице.       Капитан пиратов осторожно поднёс пальцы к лицу пленника. Тот отдернул голову, зажмурившись, слегка оголив зубы, как напуганный волчонок. Вудлегс осторожно коснулся чёрной пряди, занёс её за ухо, тихонько пригладил к другим мокрым волосам и оставил руку на чужой голове, медленно поглаживая по виску большим пальцем. Уилсон был молчалив и терпелив, хотя больше напряжён, будто ожидал удара от Чернобородого.       Глубоко вздохнув, Пират легко впустил в мокрые волосы пальцы и легко из них вышел, проведя рукой до затылка, встал и, подойдя к двери, сказал: «Домывайся и выходи», затем покинул помещение, оставив Уилсона по-настоящему одного.