Золотая Лань

      Уилсон радостно поднял записи над головой, будто показывая всему миру свое достижение. Была у него такая самолюбивая привычка. В прочем, мог себе позволить — он, гений науки, только что разгадал наисложнейший шифр. Найденный ответ быстро снял напряжение и развеял сгущающие тучи над головой. В самый нужный момент.        Звонкий стук об пол сотряс душу Хиггсбери. Учёный не успел развернуться, как ему на голову натянули мешок. Пленник выронил все бумаги и схватился за сдавливающие на шее руки. Он сделал шаг назад, чтобы лучше понимать, где находится напавший человек, и пнул тому в колено. Некто тот час повалился, высвободив шею Лани, но потянул его с собой на пол. Уилсон попытался снять мешок и как-то разорвать дистанцию, однако разбойник был чуточку ловчее. Он быстро взволился на спину пленнику и придавил его своим весом. — «Какой же… прыткий», — недовольно бухтел напавший, пытаясь завернуть руки Хиггсбери за спину. Учёный, понимая, что не способен оказывать полноценное сопротивление, пыхтя и с трудом сглатывая слюну, закричал: «Освободите меня немедленно! Сейчас же! Оставьте меня в покое!» На что получил раздражённое и тихое: «Помолчи! Помолчи!..» Но Хиггсбери не унимался и продолжал причитать, пытаясь крикнуть громче, чтобы разбудить всех на корабле. Тогда злостный нарушитель триумфального счастья учёного гения уперся коленом в спину Золотой Лани и выгнул, оттягивая голову за волосы, слегка приподнимая мешок. Выпал шанс увидеть лицо мучителя, но темнота и заполонившие глаза слезы полностью размывали чужой силуэт. Рука поднесла кусок золота к губам пленника и попыталась протолкнуть его сквозь зубы. Но учёный упорно сопротивлялся этому. По мере упорства Уилсона, разбойник сильнее накручивал волосы и тканевый мешок на кулак и проталкивал кусок металла в горло. Добившись своего, напавший отпустил пленника. Тот впечатался лицом в пол. Не дожидаясь, когда Лань оправится, он полностью надел ему мешок на голову и с помощью верёвки зафиксировал. — Пошли. Тихо.       Уилсон был слишком зол на своего обидчика, поэтому старательно шумел. Он упирался ногами в проходе и пытался громче стучать каблуками об палубу. Но, будто предвидя такие действия, некто взвалил себе на плечо мужчину и, покачиваясь, как при шторме, из-за нескончаемых дёрганий Золотой Лани, дошёл до шлюпки, готовую спуститься на воду, и закинул туда Хиггсбери, взял лампу и вместе с пленником опустился вниз. Ученый, абсолютно не ведая ситуации из-за мешка, продолжал дёргаться и раскачивать лодку. — Да успокойся ты уже! — в конце концов произнес разбойник. — Мы же так перевернемся.        В этот момент Уилсон признал голос Вудлегса и был крайне возмущён поведением капитана. Он злостно вдарил каблуком в колено пирату и, недовольно расставив ноги, замер. Чернобородый улыбнулся, потирая больное колено, которому уже дважды досталось за эти десять минут, и пробурчал: — Бойкая креветка!        И хоть под тканью не было видно лица Хиггсбери, Вудлегс ощущал этот недовольный и прожигающий взгляд. — Уж прости, парень, я по-другому не могу, — с легким смехом сказал Капитан, продолжив грести. Уилсон вздохнул и расслабил свое тело, будто располагаясь на более спокойный разговор. — Терпения, золотце. Я просто хочу кое-что тебе показать.       И этой фразой разогрел любопытство ученого до предела. Сам по себе Хиггсбери был чересчур любопытным, а тут ещё ситуация подливала масла в огонь — капитан, который всё время истязал его, сейчас хочет что-то показать в тайне ото всех под покровом ночи.        Плыли они во мраке недолго, но возгоревшое любопытство ученого и легкое волнение капитана растягивало время для обоих. Казалось, что вода была тягучей, тяжёлой, вязкой, как и сама тьма, сдерживаемая тусклым светом лампы. Море на зло награмождала весла, наровясь вырвать их из рук пирата. И Вудлегс тяжело кряхтел, сопротивляесь ей. А Уилсон даже помощи не мог предложить — кусок золота не давал пошевелить челюстями — и он, собирая в себе всё своё терпение, молча слушал глухие вздохи и всхлип воды, как стук метронома.        Неожиданно, лодка столкнулась с камнем. Пленник тот час вздрогнул и сделал выпад вперёд, будто намеревался сбежать. Но Чернобородый быстро опустил его рукой и, развернув лодку, стал плыть вдоль камней, постукивая по ним веслом, как слепой палкой, нащупывая дорогу.       Вудлегс с усмешкой вспоминал встречу с Крякеном, когда в бой пошли маленькие лодочки против громадной зверюги. Если бы кто-то услышал это, то тот час высмеял рассказчика. И высмеял бы часть, где опытные мореплаватели, послушались нелепого и кажется безумного мужика, возомнившего себя ученым. Да сам Капитан бы смеялся. Если бы не знал, что маленькие судна маневреннее. Только благодаря шлюпке сейчас он и его пленник не пошли ко дну. Но додуматься идти на этом против Крякена — безумно. Но их настиг успех. Так безумен ли этот парень? Явно не безумней самого пирата.       Когда камни исчезли, суденко прошуршала свисающей листвой и вошла в пещеру. Уилсон это понял по эху, отдающему от стен при всхипе вод и разрывании капель об камни. Здесь, в отличие от открытого моря, было на удивление умиротворяюще спокойно. Так же спокойно лодка коснулась берега. Вудлегс встал и, подняв Лань на руки, переместил ученого на твёрдую поверхность, затем взял лампу, взял Хиггсбери за плечо и медленно повёл его через мрак. Этот путь казался намного короче хоть и приходилось передвигаться достаточно осторожно.       Наконец пират остановился. Он ненадолго отлучился от ученого, чтобы осветить зал, вернувшись, снял с головы Золотой Лани мешок. Уилсон быстро согнулся и с небольшим усилием вытолкнул языком драгоценный металл. — Я вам это припомню, Вудлегс… — просипел пленник, пытаясь выплюнуть металлический привкус и в то же время смочить горло слюной. — Это я тебе припомнил, — ответил Капитан, терпеливо ожидая, когда мужчина придет в себя.       Хиггсбери вскоре выпрямился и медленно, внимательно оглядел сокровищницу. Это были золотые горы, усыпанные жемчугом, алмазами, хризолитами, корундами, рубинами, сапфирами, аквамаринами, изумрудами, гелиодорами, морганитами, александритами, гранатами, аметистами, опалами, топазами. Валялись кольца, браслеты, колье, ожерелья, короны, изумительно украшенные столовые приборы, ювелирные изделия из топаза и горного хрусталя. Стояли сундуки, набитые драгоценностями и дорогими мехами.        От такого великолепия и ослепнуть можно.       Уилсон тревожно осматривал сокровищницу, непроизвольно кривя лицо. Может быть ранее он бы возликовал от такого количества денег, но сейчас… сейчас он был тем же, что и всё остальное в этой пещере. Находясь здесь, пленник предчувствовал что-то дурное. Он осторожно покосился на капитана. Тот, расплывшись в улыбке, зажигал трубку и с удовольствием утопал в дыме. — Ну, что скажешь, золотце, как тебе мое сокровище? — спросил Вудлегс. — Очень… Блестяще… — неуверенно выдавил Хиггсбери. — Да-а… Блестяще. Это мое самое дорогое сокровище. Потому что досталось в наследство от моего отца.       Пират медленно подошёл к пленнику и задумчиво произнёс: «С чего бы начать…» затем взял того под руку и добавил: «Пройдёмте, Мистер Хиггсбери, пройдёмте» и повел его вдоль золотых гор. — Я родился больным. — начал разъяснять Чернобородый — В три года мне ампутировали обе ноги. Как ты понимаешь, я сразу стал изгоем. Другие дети смеялись надо мной, не хотели играть, издевались, шутили над моей инвалидностью. А взрослые советовали гроб готовить. На лечение нужны были деньги. Их у нас не было. Поэтому мой отец и стал пиратом. Как ты сам видишь, деньги на лекарства я получил и до сих пор жив. А вот ноги, увы, мне не вернули. Тогда отец сделал мне мои ноги.       Вудлегс остановился и указал пальцем на маленькую лодку, с чёрным парусом и маленькой пушкой. — Поступь моряка! — с умилением произнес Хиггсбери. — Да, он самый. Признаюсь честно, ты меня напугал, когда начал говорить то, что никто не мог знать. — Оу, я старался. — Ха, шутник.       Капитан отстранился и вновь закурил. Он стал медленно расхаживать вокруг ученого, как акула вокруг корабля. — Мой отец многое сделал для меня. Он научил меня грамоте, математике, морскому делу… С того света вытащил… А я был вынужден беспомощно наблюдать за его смертью.       С последних слов ученый ощутил холодок по коже. — Он тяжело заболел. Я нанял врачей, но они, узнав, что мой отец — пират, нарочно диагностировали не то заболевание. И в итоге он скончался у меня на руках…       Уилсон закрыл глаза, с трудом проглотил ком в горле и тихо спросил: — Вудлегс, зачем я здесь? — Я хотел проверить. — Проверить что?        Капитан медленно вытащил свой абордажный меч. — Вудлегс, давайте просто поговорим… — залепетал ученый. Пират молча надвигался на Золотую Лань. –Вудлегс, я не знаю, что вы задумали, но будьте добры, уберите оружие обратно в ножны.       Но, кажется, Чернобородый его не слышал. Холодная сталь сверкнула, как молнила, и Уилсон дёрнулся бежать. Верёвки, что сдерживали руки пленника, спали от разящего лезвия, и Хиггсбери, не думая, случайно это или намеренно было сделано капитаном, просто вцепился в гору золота и заскалолазил наверх. Вудлегс тут же, бросив абордажную саблю на монеты, в двух прыжках догнал ученого. Он быстро прижал беглеца у самой вершины, перевернул на спину, схватил руку мужчины и придавил ее к дублонам, сдавил челюсть Лани и зафиксировал его лицо в неподвижном состоянии. Уилсон с трудом понимал происходящее. На его долю выпало столько опасностей, что он не мог не бояться капитана. Тем более когда тот напрочь игнорировал Хиггсберивские попытки оттянуть от себя угрозу за волосы. Может быть, конечно, такой суровый мужчина просто не ощущал эти слабые и нелепые подрагивания Золотой лани под своим телом, однако на его лице смешивался страх, злость, недоумение и при этом это выражось лишь в лёгких подёргиваниях морщинок у губ и глаз. Это давало отчетливо понять, что в данный момент боль его не волнует.        Вудлегс выдавил горький смешок и выпрямился. Он бегло оглядел сокровища и сильнее помрачнел. — Ты знаешь, чье это золото? — скрипучим голосом спросил пират. — Ваше? — выдавил Уилсон сквозь сдавленные челюсти. — Моего отца. Все эти сокровища перешли мне в наследство вместе с моей двууголкой. И ничего ценнее, ярче, прекрасней этого подарка не было… До одного момента.       Капитан перестал держать лицо пленника и, медленно проводя пальцем по щеке, перебирая острые зачатки будущей бороды, говорил: — Однажды вся «Уида» наслаждалась горами награбленного добра. Гора драгоценностей могла обеспечить любого долгой и безбедной жизнью. И вот, во время праздничного пира, я заметил, что всё золото будто помрачнело. Каждая монетка, каждая жемчужина, каждый камушек с ожерелья герцогини Свинбурга — всё потеряло свою цену. И только одно неведомое сокровище манило из-за горизонта…       Золотая лань невольно засуетилась, понимая к чему клонит пират. Он бегло осмотрел сокровищницу, ища что-то, что могло бы его спасти в случае какой-то непредвиденной ситуации. А Вудлегс, будто нарочно желая довести Хиггсбери до паники, опустил руку ему на шею, продолжа ласково поглаживать по лицу большим пальцем, около уха, и сам сколинился чуть ниже. — Скажу честно, я немало был удивлен, что то, что так меня манило, было живым человеком, говорящим, строптивым и знающим то, что никто никогда не знал. Ты меня пугал, демон, пугал, а ведь отпускать тебя всё равно не хотелось. Ни одна монетка, принесенная тобой, не стоило больше остальных. Только, черт возьми, ты. Демон, не иначе. Сирена не так сладко манит своими песнями, как ты, просто существуя. Знаешь, а я даже хотел тебе руки отрезать, чтобы ты ничего не мог наколдовать…       Уилсон медленно, рвано, взялся за руку Чернобородого, что находилась на его шее, и искал любой ближайший предмет, что могло бы послужить ему оружием. А Вудлегс, будто довольный тем, что довел Лань до состояния близкого к пику потери самообладания, хмыкнул, запустил руку в Хиггсберивоские волосы, слегка опрокинул его голову на золоте, и сам положил свою ему на плечо и, вслушиваясь в отдающиеся по всему телу сердцебиению, спокойно сказал: — Но всё было намного проще. Ты просто был человеком.       Уилсон не понимал. Он посмотрел на Капитана и тот улыбнулся. Вудлегс слез с учёного и лег рядом с ним, сомкнув руки на груди. Хиггсбери быстро отстранился от пирата и замер в ожидании какой-нибудь последующий реакции. Но Капитан просто спокойно продолжил свою речь. — Я ненавидел врачей, Уилсон. Мне было спокойнее обратиться к какому-нибудь из знахарей, шаманов, колдунов, чем к кому-то из врачей. Тебе повезло, что ты всё время отрицал, что медик. Я бы точно тогда тебя убил. И мне в этом повезло, потому что в итоге я тебя не убил. Я ведь на полном серьёзе говорил, что подвешу твое тело. И черт возьми, я ждал подвоха. Ждал. И ждал. И ждал… А нога работает будто родился с этим протезом. Я ненавидел врачей, поэтому и использовал такие ультиматумы, чтобы ты помучился, вылечивая других. Я хотел выявить твое гнилое нутро, которое бы убедило меня, что ты такой же, как и те докторишки, но ты… До посинения страдал. Как ты говорил? Поступал по совести, да? У нас такое не в почёте, но у меня тоже есть совесть и она говорит, чтобы я попросил тебя простить меня. Ты золотой человек, Уилсон. Ну, ты меня понял.       Хиггсбери скромно усмехнулся, оценив капитанский каламбур, вспоминая, как вся «Уида» грозила чуть ли не смертью ученому за каждый его каламбур, когда тот был привязан к мачте. — «Да ладно уж, я не держу зла. Что-то подобное уже со мной было и, увы, за это даже не извинились», — спокойно ответил Уилсон, усевшись недалеко от Вудлегса, а потом даже сам лег на золото. — Выходит, я не такой уж плохой? — Получше некоторых.       И засмеялись       Неизвестно сколько времени прошло с того момента, как Пират и Золотая Лань замолчали. Может быть, час, а, может, и минута, но Хиггсбери, утомлённый своим нескончаемый приключением, крепко уснул, а Вудлегс не мог не налюбоваться самым дорогим сокровищем, что ему могло достаться, хотя в сердце продолжало тревожно колоть. «Но это дело времени. Я знаю, что ты вылечишь все мои раны», — мысленно говорил Капитан, целуя засохшие губы Уилсона.